ВОРОБЬИ

Лейле посвящаю…

 …То ли рука дрогнула, то ли отвлеклась, но чашка с чаем, которую она несла, опять упала на пол и разбилась. И снова растёкся по полу сладкий чай. Вместе с чашкой на сверкающую, твёрдую гладь пола упало и разбилось на мелкие кусочки и её сердце…

 В коридоре показалось искажённое злобой лицо матери. Когда мать злилась, её лицо становилось таким, что можно было умереть от страха.

Чуть ли не каждую ночь ей снилось это пугающее лицо, с искажёнными до уродливости, тонкими чертами. Грозно сверкая глазами, она тяжёлой походкой надвигалась на неё.  И тогда от огромной тени матери, казалось, наступала ночь, и все вокруг погружалось во мрак. В этой кошмарной тени, объятая тьмой, она оставалась одна-одинёшенька. Сердце разрывалось от ужаса, сжималось, превращаясь в капельку разлитого чая, а мать, переступив через неё, двигалась дальше своими огромными, тяжёлыми ногами растоптав, смяв, размазав её. Она же, растёкшись по полу тысячью капель, бессильным голосом звала кого-то на помощь…

Дрожа всем телом и, подбирая с пола осколки, она попыталась вспомнить, кого звала на помощь во сне, и вспомнила – бабушку. Да, так оно и есть. Мамину маму. Ведь каждый раз её выручала бабушка, вырвав из нервно дрожавших рук матери и заслоняя своим полным телом, прижимала её к своему животу. А она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в мягкий, тёплый бабушкин живот…

Она почувствовала острую тоску по бабушке. Захотелось сжаться всем телом в комочек, забраться с головой в бабушкин живот и спрятаться там. Если б смогла залезть туда - то больше и не вылезала бы. Так бы и жила там, делала уроки, играла в куклы, спала… Живот бабушки был необъятен и глубок, как океан. При желании в нем можно было бы и на велосипеде кататься…

Мать продолжала смотреть на неё с противоположного конца коридора, и чувство­валось, как стискиваются её зубы, сжимаются кулаки, вздымаются волосы на голове.

Она спешила подобрать осколки. Острые края стекла поранили кожу, на пальцах выступила кровь. Мать, тяжело дыша, наблюдала за ней издали. Кажется, ей не хотелось скандалить – то ли устала, то ли её удовлетворил вид крови на её руках…

 - Неумёха!

Голос матери был, как обычно, сухим и резким. Дрожа, она поднялась, и в подоле отнесла осколки на кухню. Шла и чувствовала, как в спину вонзаются ядовитые стрелы полных злобы материнских глаз. Эти же стрелы мать ухитрялась вонзать в неё даже из другой комнаты. Нервно стуча обеими руками по клавишам чёрной машинки, она словно расстреливала её сквозь стену.

А ещё она расстреливала её по ночам. Взобравшись на свою чёрную машинку, как на танк, мать с грохотом надвигалась на неё и, нажимая на клавиши, расстреливала все её тело, полностью изрешетив его. Она же глядела на свою израненную плоть и видела, что это не пули вонзились в неё, а буквы, черные, как сама машинка. С ног до головы обстрелянная этими черными пулями-буквами, она с трепещущим сердцем убегала куда-нибудь спрятаться и обнаруживала вдруг, что её убежище – ни что иное, как громадная буква «у»…

Наступив на язычок мусорного ведра, она высыпала туда осколки и, все ещё прислушиваясь к тому, что делается в коридоре, стала отряхивать подол. Затем, терпеливо собирая прилипшие к нему крохотные кусочки стекла в ладонь, высыпала их в раковину.

Мать все ещё стояла в коридоре – оттуда выливалось её нервное дыхание, ядовитыми волнами обволакивая её…

Однажды мать приснилась ей совсем уж в невероятном кошмаре. Сначала ей снилось, что мать сидит лицом к окну, спиной к ней, а она на цыпочках подходит и окликает её… Мать сидит не отвечая, сложив руки на коленях, и, не отрываясь, смотрит куда-то вдаль… Приблизившись, она зовет:

- Мама…

Но мать не откликается. Тогда она касается ее плеч, и мать, подобно безжизненному чучелу, шатаясь, валится на пол и издаёт жуткий, протяжный звук, как кукла, на которую наступили… Объятая страхом, она плачет, пытается поднять с пола мать, но рука, за которую она тянет, отрывается… Вслед отваливается и голова, катясь по полу. Вся дрожа, она собирает руки и ноги матери в охапку, несёт в свою комнату, и там, онемевшими от страха руками, поспешно раскладывает оторванные части на полу, и начинает собирать их, пытаясь восстановить материнское тело, но ничего не получается…

Дверь маминой комнаты захлопнулась, и почти сразу же послышался нервный стрекот машинки.  Она облегчённо вздохнула. Интересно, о чем это мать так долго пишет?!

Однажды она тайком пробралась в её комнату, взяла один из листков, стопкой лежавших на столе, но совершенно ничего не поняла. Мать писала что-то, о воробьях…

«Может, она любит воробьёв?! - подумалось ей, - или она сама воробей и поэтому не любит меня?! Или, наоборот, не любит меня за то, что я не воробей?! А может быть, мама все-таки любит меня?!»

Да, иногда, кажется, что любит. В основном, это бывало, когда она болела. Особенно, если у неё была высокая температура. Тогда мать уже не строчила на машинке, не ругалась и не металась по дому, как сумасшедшая. Она надолго замирала, задумчиво устремив взгляд в одну точку, с усталым лицом сидела у её кровати, ласково касаясь её лба губами, проверяя, не упала ли температура. Но и тогда не ощущается в её губах никакого тепла. Точно с таким же выражением лица, мать проверяет, согрелся ли утюг, или высохло ли постиранное белье.

«Вот если я умру, мать будет любить меня сильней», - подумала она. И представила, как умирает, как её укладывают в маленький гроб, как рыдает мать, падая на гроб… Мать падала на неё всем телом, и поэтому она ощущала всю её тяжесть, тепло, запах, и ее охватывало чувство безмятежности и покоя, и хотелось уснуть…

В последнее время она все чаще представляла себе эту картину. Если б она не боялась смерти, если б знала, что воскреснет, умерла бы… Да, точно, умерла бы.

Глубоко вздохнув, она присела, обхватив колени, и, спрятав маленькие ладони подмышками, долго думала о смерти.

Смерть была странной – совсем не чёрного цвета. Была она белой и холодной, как туманное, весеннее утро. Что она стала бы делать со своим маленьким телом в этом густом тумане? Сидеть, лежать или порхать, как воробей? Этого она не знала. И как она попадёт из этой ясной комнаты туда, в этот туман?! У неё что-то заболит, она начнёт задыхаться, или же, перемолотая каким-нибудь ужасным мотором, напоминающим мясорубку, превратится в фарш и исчезнет? Вот что пугало её.

Стемнело… Она на цыпочках подошла к стене и включила свет.

Мать будет плакать по ней, зайдётся в рыданиях, как безумная. Ведь она видела, как та плакала, когда умерла бабушка. Обхватив руками гроб, мать охрипшим голосом кричала: «Мама-а!»

Потом она представила себе смерть матери. Мама будет лежать в гробу бледная, с подведёнными сурьмой глазами, а на лице застынет то же напряженное выражение. Тогда она будет сидеть рядом с гробом и гладить её бледные щеки. Тут она не выдержала, и слезы непроизвольно потекли по ее щекам.

Мать неслышно прошла по коридору на кухню. Кажется, варит себе кофе. Потом с чашкой кофе возвратилась в комнату, но стука машинки больше не было слышно.

 «Удивительно, - подумалось ей, - мама, будто всегда не одна. Сидит ли часами в своей комнате, или задумчиво ходит по коридору, даже когда она стоит перед ней – все время кажется, что с ней кто-то, или что-то… И поэтому не существует для неё ни убийственной тишины в доме, ни бесконечных часов, тянущихся до вечера словно неделя».

 В соседней комнате все ещё стояла тишина. Эта тишина густой, плотной толщей обволакивала дом… Что она делает там сейчас? А вдруг ничего не делает - сидит часами за закрытой дверью и просто смотрит в стену…

Она будто прячется там от кого-то. От неё, или от отца? Но однажды, ей помнится, о чем-то споря с отцом, она диким голосом закричала:

- Отстань от меня! Дай мне умереть спокойно!..

Тогда, помнится, она уткнулась в подушку и заплакала.

А может, все так и есть?!. Может, мама потому день и ночь прячется в своей комнате, чтобы умереть там, и занимается она тем, что умирает?!...

Да, мама хочет умереть. Это совершенно точно. Вот только почему она хочет умереть?  А вдруг эта проклятая писанина, которой она, как сумасшедшая, отдаётся день и ночь, убивает её, заставляет чахнуть день ото дня, и ненавидеть мужа и ребенка?..

И отец ненавидит мамину писанину. Она слышала, как однажды он сказал об этом ей в лицо. Было, помнится, далеко за полночь, он вышел из спальни, открыл дверь маминой комнаты и сказал:

- Ненавижу твою писанину!

«Странно, - подумала она, - мама вроде бы ничего особенного не делает, но в то же время будто чем-то злит отца. Да, странно…»  А потом ей подумалось, что очень может быть, что мама из своей комнаты сквозь стену расстреливает и отца.

В последнее время отец так грустно смотрел на мать, словно у него болели зубы. А затем в отчаянии падал на кровать и со стоном, глядя на маму, говорил:

- Тебе совсем не жаль меня?..

Но мать и его не жалела. Не жалела даже тогда, когда он болел. Даже если бы… Тут ей стало жутко. Мать не пожалела бы отца, даже если бы он умер. Потому что, помнится, когда отец разозлился и крикнул:

- Хоть бы сдохнуть, избавить тебя от себя! - мать с привычно равнодушным лицом, не повышая голоса, откликнулась:

- Так ведь не умираешь…

И вот тогда на её лице она отчётливо увидела, что матери совсем не жаль отца. Ей показалось, что она глохнет от царящей в доме тишины.

Однажды, когда в комнате матери было так же тихо, она, на цыпочках подойдя к двери, слегка приоткрыла её, и поразилась увиденному- мама сидела за столом и, молча глядя в зеркало, беззвучно плакала.

«Может быть, она и сейчас плачет…» - подумала она. Ей показалось, что из маминой комнаты доносятся рыдания. Сердце тревожно забилось.  Как и в прошлый раз, она на цыпочках подошла к материнской комнате и осторожно приоткрыла дверь.

Скрестив руки на груди, мать стояла у окна и задумчиво смотрела вдаль. Почувствовав взгляд дочери, обернулась и спросила:

- Чего тебе?

- Ничего. Мне показалось, ты плачешь...

- Я не плачу, - спокойно и твёрдо ответила мать, - и хватит следить за мной!

 На подоконнике перед ней прыгали воробьи. Она вышла, прикрыв за собой дверь, подошла к стенному зеркалу и стала разглядывать себя.

«Вообще-то, - подумала она, - мама должна целовать меня, ну, хотя бы раз в день, пусть перед сном, как в детстве. Наверное, маме надоело целовать меня. Ладно, пусть надоело целовать, но, по крайней мере, можно было бы посидеть со мной, поговорить о чем-то».

 С матерью они разговаривали только за завтраком, и беседа их протекала примерно так:

- Опять ты исхудала.

Это говорила мать. А она, как всегда, улыбаясь в ответ, пожимала плечами.

- Почему не ешь?!

- Не хочется.

- Вчера тебя спрашивали?

- По литературе «пятёрку» получила.

Лицо матери выражало полнейшее безразличие.

- Молодец.

Потом с тем же равнодушным лицом мать уходила на работу.

Вечерами она бывала особенно раздражена. Сначала, переодевшись, лежала в спальне, закрыв глаза, потом, перекусив на ходу, запиралась в своей комнате и начинала строчить на машинке.

«Мама уже давно в таком состоянии, - думала она. - Только вот, что с ней?..»

Холодком неясного повеяло на неё, заставив сжаться маленькое сердечко. Уткнувшись лицом в спинку дивана, она снова тихо заплакала… Чуть позже опять застрочила машинка. Но на этот раз мама расстреливала кого-то другого.

Печатая, мать, казалось, забывала обо всем на свете. У неё менялось лицо, волосы вставали дыбом, кончики пальцев превращались в остро отточенные карандаши, и вся она становилась похожей на какую-то дикую птицу, нет, не на птицу… на льва. Точно, когда мама пишет, она похожа на льва.

Она подошла к окну. Вечерело. Скоро мать сухо скажет: «Пора спать», и она долго будет лежать на этом проклятом диване, напоминающем бурого крокодила и, глядя в потолок, дожидаться сна.

Иногда в снах мама становилась ласковой. Вместо пишущей машинки она стрекотала на швейной – шила ей розовые, оранжевые платьица с весёлыми рюшками и, закончив работу, наряжала её в эти платьица, усаживала к себе на колени и гладила по волосам. Но волосы под рукой мамы рассыпались, падали ей на подол, на пол, оставались в руках, и было удивительно, что она при этом не ощущала никакой боли или страха, напротив, чувствовала некую лёгкость и желание уснуть…

Со скрипом открылась дверь. Полоска света из коридора упала в комнату. Это была она… Сначала появилась её голова, потом и все тело. Мама на цыпочках подошла к её кровати. Некоторое время она молча стояла у её изголовья, как будто пытаясь определить, спит она, или нет. Она дрожала всем телом, но открыть глаза не решалась. Немного постояв над ней, мать наклонилась и прошептала ей на ухо:

- Опять следишь за мной?

Все ещё боясь открыть глаза, она отрицательно замотала головой. И тогда мать с такой силой сжала ей губы и нос, что она подскочила, задыхаясь…

Книга соскользнула с её колен и упала на пол. Она что, заснула?! Чувствуя, что замерзает, она обхватила себя руками, спрятала ладони подмышками, но тут же вздрогнула от внезапно пришедшей мысли. Вскочив с дивана, она бросилась в другую комнату, распахнула дверь...

Мама снова что-то увлеченно писала и даже не заметила её. Набравшись храбрости, она подошла к матери и встала перед ней. Мать подняла взгляд на неё.

- Чего тебе? - спросила она, подняв очки на лоб, и посмотрела на нее ничего не выражающим взглядом.

- Кажется, я заболела…

Мама со вздохом приложила холодную ладонь к её лбу.

- Температуры нет, - сказала она, по-прежнему безразлично глядя на неё.

- Может, измерить?

- Не надо.

- Тогда, значит, поднимается, - упрямо проговорила она, глядя маме прямо в глаза.

Лицо матери оставалось по-прежнему непроницаемым, разве что чуть побледнело.

- Поднимется, тогда посмотрим. – сказала она.

Опустив голову, она развернулась, чтоб уйти, но у самого порога обернулась к ней:

- Я себя плохо чувствую, – еле выдавила из себя, – тошнит и знобит.

- Выпей чай с лимоном, оденься теплей.

Последние слова мать произнесла механически, тоном робота.

Она вышла, притворив за собой дверь. В отчаянии стиснув маленькие кулачки, она вошла к себе и распахнула обе створки окна. С подоконника с шумом взлетела целая стайка воробьёв. Наступила весна, но воздух ещё хранил дыхание зимы.

В тоненьком платье, дрожа от холода, с развевающимися на ветру волосами, она стояла у окна и думала – пусть я заболею, пусть у меня поднимется температура, да так чтобы градусник треснул! А может, броситься вниз? Она представила, как, сорвавшись, летит вниз… Может тогда мать с плачем, спотыкаясь, побежит по ступенькам на улицу, к ней. А может, и не побежит… Просто подойдёт к окну посмотреть, что за шум внизу, потом вздохнёт, и на лице её при этом будет написано отвращение ко всему миру, снова наденет очки и сядет писать, как сумасшедшая.

Приподнявшись на цыпочках, она выглянула вниз. Голова закружилась, ноги задрожали, ещё мгновение, и она сорвётся, полетит вниз головой, стрелой вонзится в землю.  Она вцепилась в подоконник, чтобы удержаться, закрыла окно и с бьющимся сердцем привычно сжалась в уголке дивана.

Воробьи опять слетелись на подоконник. Они клевали хлебные крошки, которые мама каждое утро насыпала им, резво прыгая из стороны в сторону, наскакивали друг на друга, будто играли в чехарду. Иногда они поглядывали на неё сквозь стекло, и на их маленьких птичьих рожицах читалось странное коварство.

Каждое утро, проснувшись, с ещё сонным, помятым лицом, мама шла на кухню, достав оттуда ломоть хлеба, крошила его на подоконники по всем комнатам, после чего долго стояла, прижав голову к стеклу, и мутным взглядом следила, как воробьи клюют крошки.

Воробьиное чириканье звучало каким-то кошмарным аккомпанементом к доносившемуся из соседней комнаты стуку машинки. Мурашки побежали по коже… Она, осторожными шагами, неслышно, как кошка, подошла к окну, бесшумно, словно под водой, отодвинула задвижку и открыла створку окна.

Воробьи были совсем рядом. Весело чирикая, они прыгали на подоконнике и совершенно не обращали на неё внимания.

 …Стремительно выбросила руку на подоконник. Птички с шумом разлетелись во все стороны. Но ладонь была не пуста – один из воробьёв попался. Его тёплое, мягкое тельце трепетало в её руке. Подняв маленькую, с горошинку, головку, он тихо смотрел на неё черными глазками, и, казалось, по-прежнему коварно ухмылялся.

Незнакомая, чёрная, ядовитая злоба волной прокатилась по её телу, сконцентрировавшись в руке, держащей птицу. Ладонь крепко сжалась, и в тот же миг головка воробья безжизненно откинулась назад.

Она повертела мёртвое тельце птички, внимательно разглядывая его. Воробей все ещё продолжал улыбаться. Двумя пальцами подобрав его маленькую головку и, повернув, будто ключ в замке, она оторвала её, а затем, пройдя на кухню, выбросила в мусорный ящик.

Возвращаясь в комнату, она чувствовала, как дрожат колени. Присев на диван, взглянула на свои дрожащие руки.

Вскоре вернулся с работы отец. Он опять был не в духе. К тому же, кажется, выпил. Он поцеловал её, царапнув небритым лицом и, слегка покачнувшись при этом, как обычно, устроился перед телевизором. Она села подле отца, прижалась щекой к его груди. Его рубашка была чуть сыроватой.

- Очень холодно дома… - сказал отец и поцеловал её в макушку. От отца пахло потом…

* * *

                  

На следующее утро не было слышно ни стука машинки, ни телевизора. Казалось, дом опустел. Сунув ноги в шлёпанцы и потягиваясь, она вышла в коридор. Дверь в комнату матери была открыта… Подбежав к двери, она заглянула вовнутрь.

Комната преобразилась. Куда-то исчезла машинка, и стол, на котором она стояла, был задвинут в угол, как что-то ненужное. Исчезло и зеркало, в которое мама смотрелась часами. И вообще, похоже, тут не осталось ни одной вещи, напоминающей её. Мамино кресло оказалось выдвинуто на середину комнаты, и теперь в нем сидел отец. Он курил, поглаживая небритое лицо, но услышав шаги, вскочил. И тогда она увидела, что его глаза покраснели.

- Куда она ушла?..

Пожав плечами, отец посмотрел на неё с несчастным выражением на лице.

- Не знаю… - ответил он.

Они долго сидели молча, обнявшись и прижавшись друг к другу. 

За окном стояла тишина, чириканье воробьёв смолкло. И тут она поняла... Слезы навернулись на глаза. Мама бросила их… и улетела с воробьями…

1989