КАТАСТРОФА

В спальне было тихо и тепло. Лишь время от времени со двора доносились отчаянные кошачьи вопли. Каждую ночь, с наступлением темноты, кошки принимались истошно вопить под окнами, будто кто-то терзал их.

Щёлкнув выключателем, она переоделась в ночную сорочку и села на кровать. Вдруг вспомнив, что забыла перед сном нанести на лицо питательный крем от морщин, вскочила и, включив свет, села перед зеркалом. Отвернув крышку тюбика, она задумалась о том, как давно покупает этот крем от морщин, несёт его домой, наносит его на лицо по утрам и вечерам…  И если собрать весь крем, что она использовала за эти годы, набрался бы, наверное, трёхлитровый, а то и пятилитровый баллон. Сколько же килограммов крема поглотило её маленькое, узкое лицо?!

Неохотно растирая крем кончиками пальцев под глазами, на лбу, она подумала, что от массажа морщин становится ещё больше. Или может, это она делает что-то неправильно?  Или похудела, потому и морщинок прибавилось? Как бы там ни было – картина отвратительная.

Снова выключив свет, она легла. Тупо ныли мышцы ног…  Вспомнив, что уже два дня не занимается гимнастикой, приподняла ноги и начала делать упражнения, укрепляющие мышцы живота.

«Вообще-то, - с раздражением подумала она, - нормальные люди делают зарядку по утрам, чтобы потом принять душ, позавтракать с удовольствием, и так далее. А я?!  Ведь я по утрам едва успеваю накинуть халат, накормить и собрать троих детей, потом накормить и собрать мужа… А муж будто парализованный. Дашь ему поесть – поест, не дашь – так и останется голодным, дашь свежую сорочку, выглаженные брюки – наденет, не дашь – так и пойдёт в несвежем.   Значит, и мужу я мать. Всему дому мать».

Ей стало тошно от этой мысли. Устала она быть матерью. «А кем мне хочется быть?» – подумала она, двигая ногами все быстрей, от чего ей стало душно.  Вот плюнуть бы на все эти гимнастики, послать к чертям эту изнурительную диету и жить по-человечески.  С тех пор как села на диету, совершенно расшатались нервы. Стоит почувствовать запах жареной картошки – буквально все тело дрожит. Да что же это за мучение такое?!  Толстеет – ну и черт с ним, морщины – пусть хоть все лицо сморщится, волосы выпадают – да хоть облысеет, дальше-то что?!  Кому интересна её внешность?! Кому она хочет понравиться?! Для кого все это?! И сама толком не знает... И муж её почти не видит. Зайдёт домой, прямиком отправляется на кухню, потом устраивается в кресле перед телевизором, а следом за ним в кровать. А с ней разговаривает либо уставившись в тарелку, либо в телевизор, либо во сне. Двигая ногами, она прислушалась к тому, как в унисон её движениям скрипят пружины кровати, будто она лежит не на матраце, а на сухой ветке, которая трещит и разрушается с каждым её движением…

В последнее время и муж не приходит домой, до тех пор, пока она не заснёт. Видно, и ему противно смотреть на её исхудавшее, измождённое лицо. Стоит ей заснуть, как тут же раздаётся стук, она вскакивает с бешено бьющимся сердцем и, сонная, растрёпанная, вся дрожа, бросается открывать дверь. Смотрит в глазок и видит его бледное, униженно улыбающееся лицо.  А как войдёт в дом, лишь мельком взглянет на её помятое со сна лицо, растрёпанные волосы...  А вид её в тот момент будет зависеть от того, что ей приснилось перед тем, как раздался стук. В любом случае она будет нервничать, допрашивать его, или разразится проклятиями и, хлопая дверьми, будет ворчать, что он возвращается домой за полночь, а потом, вернувшись в спальню, молча ляжет в постель, чувствуя себя самой несчастной женщиной на свете и уже вряд ли уснёт. Так и будет до самого рассвета ворочаться в постели, прислушиваясь к неровному стуку своего сердца, и заставляя себя заснуть. Затем она усядется на краешек кровати и уставится на спящего с полуоткрытым ртом мужа.  Муж будет, причмокивая, что-то есть во сне, или с кем-то спорить и скрипеть зубами.

При мысли об этом она ощутила, как все тело охватила нервная дрожь, будто простыня под ней покрыта терновыми колючками, царапающими её кожу. Прекратив ворочать по воздуху ногами, она подумала, что все это от нервов. И врач так сказал. Бессонница, тошнота, и кожа, зудящая и краснеющая как ошпаренная кипятком, стоит ей немного понервничать – последствия расшатанных нервов.

Вздохнув, она подумала: «До каких пор это будет продолжаться?.. Сколько же можно изводить человека?! Вот почему в свои тридцать лет я выгляжу чуть ли не на все шестьдесят!». Да, стареет она со скоростью света. И глаза, и руки… Даже во сне она стареет. Однажды ей даже приснилось, как она стареет. Во сне у неё начали зудеть ногти, она пыталась почесать их, а ногти сыпались, как прозрачная шелуха. Вслед за этим, начали ныть зубы, и крошится, оставаясь у неё в ладонях, затем начали зудеть уши, нос, грудь, и при попытке почесать их, оставались у неё в руках.

Двигая ногами, словно крутя педали велосипеда, она старалась дышать глубже и чаще. Так лучше ощущалось напряжение мышц живота, дряблого после родов. Она начала выполнять эти движения в прошлом месяце, но живот уже, кажется, стал заметно более подтянутым. Вообще, все её тело стало меньше, значит, она похудела.  Приподнявшись, она взглянула на своё отражение в зеркале, напротив. В темноте она не узнала в отражении себя…  Бог знает, что говорят о ней соседи, увидев её в таком состоянии. Она похожа на смертельно больного или истощённого человека. Уже и родные, хоть и улыбаются ей в лицо, но в глазах у них читается жалость. На днях старший брат, с ужасом взглянув на её осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами, сказал:

- Во что ты превратилась?..

«И действительно, - подумала она, - во что я превратилась?.. От неестественной худобы стала похожа чуть ли не на пятиклассницу. Поэтому в последнее время и дети не слушаются меня. Что ни скажи, смотрят на меня так, будто не слышат вовсе, и смеются».

Самое странное, это то, что достигнув своей заветной цели, она никак не успока­ивалась. Весила она сейчас меньше, чем ей полагалось по росту, а худеть хотелось ещё и ещё. «Эта мания худения, в конце концов, растворит и уничтожит меня», - подумала она.

За стеной на лестнице послышался звук шагов. Кто-то торопливо поднимался наверх, или спускался вниз.  Время от времени где-то надсадно кашляли. Казалось, этот кашель, гулко отзывавшийся во всем подъезде, доставляет кашляющему наслаждение…  Иногда шаги раздавались совсем близко, у самых дверей, но в тот же миг где-то рядом с гулким грохотом открывалась чья-то дверь, шаги утопали там, и все стихало. Она внимательно прислушалась к звукам шагов, ожидая, что муж осторожно вставит ключ в замочную скважину и, убедившись, что дверь заперта на защёлку, тихонько постучится в дверь, но в подъезде было тихо.  Ей показалось, что это муж поднимался по лестнице, приблизился к их двери, но, постояв там несколько секунд, передумал и опять, спустившись вниз, удалился. Да, муж не хотел возвращаться домой.

То ли от гимнастики, то ли от чего-то другого заныло сердце.  Встав с постели, она широко распахнула створки окна, сделала несколько глубоких вдохов, наслаждаясь запахом свежескошенной травы, и представила, как скоро станет совсем тепло, весеннее солнце будет слепить глаза. Опять бесцеремонно расцветут деревья, запоют птички. Вдохновлённые всем этим, поэты разродятся глупыми стихами о весне, о почках… Но никому и в голову не придёт, что каждый год повторяется одно и то же - весна, солнце, почки, чирикание!  А кроме этого -  в весне, по сути, ничего и нет. «И вообще, - подумала она, - весна самое отвратительное время года. Есть что-то лицемерное в том, что этот старый и мудрый мир каждый год так преображается, молодеет, прихорашивается.  Этому старцу больше подходят осень и зима. Не зря год начинается и заканчивается зимой и холодом, старостью и смертью. И мёртвых в этом мире больше, чем живых…»

Она вспомнила всех своих умерших родных: мать, отец, дедушка с бабушкой, тёти и дяди сейчас глядели на неё с пожелтевших фотографий из разных уголков квартиры…

Все умерли. Осталась лишь она – одна-одинёшенька. И завладели ею люди, которых она знает всего десять-пятнадцать лет – муж и три бессмыслен­ных чада.  Дети, все трое, были похожи на мужа и настолько, словно это он их родил.  Вот почему она хотела умереть. И ещё ей каждый раз хотелось умереть, когда приближалась весна. Каждый раз с наступлением весны, когда раскрывались цветы, звонко пели птицы, собравшись с последними силами зеленели деревья, а лица людей сияли улыбками, её сердце охватывала тоска. Потому, что все вокруг сияло лишь весенней фальшью и напускной жизнерадост­ностью. И бабочки умрут к заходу солнца, и жизнь цветов – всего недели две. А траву скоро высушит солнце, и она пожухнет. 

Внезапно её охватило странное желание небытия. Ей захотелось отключить память, хранящую следы всех её терзаний, раствориться и исчезнуть без следа….

А дети? Теперь из разных уголков квартиры, с выражением безысходности на лицах, на неё смотрели уже дети. Она почувствовала, что ей стыдно перед детьми за своё желание умереть. Ведь это все равно, что бросить их на полпути и сбежать. С трудом подавив щемящую тоску в груди, она подумала: «Зачем же я их родила?.. Разве рожая, я знала, что «радость материнства» - всего лишь миг после родов, когда прекращается боль, тело блаженно отдыхает, и ты видишь рождённого тобой младенца. А чему радоваться теперь, когда они выросли?! Большие дети - большие заботы». Она не помнила никаких других высказываний о детях. Выходит, не может она бросить детей и сбежать. «Не имею права», – подумала она и глубоко вздохнула. Какое несчастье! Выходит, надо заслужить право даже на смерть?!  Очевидно, и у смерти есть свои правила, сроки, разрешение.

Может это и к лучшему. А вдруг, то, что она испытывает сейчас, лишь мимолётное состояние?! Слава Богу, ведь сколько она пережила таких состояний?!  Сколько раз хотела покончить с собой!..

Она вспомнила, как однажды, стоя на балконе, со что-то лепечущей дочерью на руках, ей внезапно захотелось броситься вниз. Её потом долго преследовало видение этого самоубийства, как она летит с малышкой на руках, кувыркаясь в воздухе, как они падают на землю и умирают, глядя другдругу в глаза.

Тогда ей было очень тяжело.  В то время, помнится, муж и дети были словно заодно. Первую половину ночи она ждала возвращения мужа, вторую половину – возилась с недавно родившимся сыном, а днём – с дочерью. Изнурённая усталостью и бессонницей, она то и дело волком набрасывалась на первого попавшегося под руку. Помнится, даже смотрясь в зеркало, замечала, как изо дня в день становится похожей на волка. Собственно говоря, она и сейчас похожа на волка. Нет, не на волка, а на собаку. На умную и преданную собаку.

Такое с ней бывало и раньше, до замужества. Бывало, уставала от жизни так, что хоть в петлю полезай.  Да, бывало. Но никогда не продолжалось так долго. Желание умереть всегда проходило через день-другой. Это состояние, напоминающее гнетущее ожидание у края пропасти, улетучивалось как запах тяжёлых духов. А потом, в душе, тысячу раз благодарила Бога за то, что ещё жива, за то, что жизнь прекрасна, полна смысла и тайн, и так далее, и тому подобное.

В подъезде кто-то заливисто смеялся, казалось, вот-вот задохнётся. Причём невозможно было разобрать – женщина это смеётся, или мужчина.

Закрыв окно, она задёрнула занавески. Обернулась, посмотрела на часы. Второй час. Она легла в постель и уставилась в тёмный потолок.

Теперь в подъезде было совсем тихо. Все двери были крепко заперты. Казалось, закрылся и парадный вход в их дом. Приди сейчас муж, не сможет и шагу сделать в этой плотной тишине.

От тишины ли, или от чего-то ещё, послышались звуки вещей. Вот тихо зашуршало бельё, стопками сложенное в шкафу, словно устало от тесноты и теперь слегка расслаблялось, отдыхало… Заскрипели, будто подтягиваясь, и половицы, словно кто-то осторожно ходил по ним босиком. В квартиру постепенно просачивалось, надвигаясь на неё и обступая со всех сторон, жгучее дыхание беды, произошедшей недавно.

«Да, это не просто тишина», - подумала она и, вскочив с постели, села на краешек кровати. Что-то случилось, какая-то катастрофа... Потому, и муж никак не возвратится домой. Сегодня она прямо предчувствовала это. В полдень мужа уже не было на работе. Наверняка, опять был со своим другом – этим следователем, постоянно приговаривающим своё, так раздражающее её, «потому» – «потому, что вечером у меня были дела, потому и объясняю».

И тут ей представилось, как муж, пьяный, после долгого застолья, садится в машину, включает мотор.  От тепла двигателя у него тяжелеют веки, отвисает челюсть.  Вечерами, когда темнеет, машин на дачных дорогах становится больше, и они слепят глаза водителям встречных автомобилей острыми, как жало, лучами фар.

Из детской послышался сонный голос дочери, наверно опять говорила во сне:

- Сам ты маленький! Ты маленький!

Дочь часто кричала во сне, видимо, даже во сне спорила с младшим братом.  Они весь день ссорились, но наказана в итоге бывала дочь.

«Несправедлива я с дочерью, - подумала она, - всегда защищаю сына».

В последнее время она с ужасом замечала, что чем дальше, тем больше дочь становилась похожей на неё. Глядя на дочь, она видела собственное детство, и тогда ей казалось, что все начинается сызнова: те же тёмные, душные, школьные годы, короткое студенчество, потом замужество, дети, бессонные ночи… Дочь была олицетворением тех лет, которые она хотела стереть из памяти, уничтожить даже воспоминания о них.

Стенные часы показывали половину третьего. Нет, не мог муж так надолго задер­жаться, ничего не сообщив о себе.  Сердце беспокойно забилось. Да, случилась авария... В этом была некая неизбежность. Долго продолжаться это не могло. «Вот и наступил этот день»,- подумала она и представила себе эту картину в разных вариантах: перевёрнутую машину, из-под которой торчит посиневшая, безжизненная рука мужа, разбитое рулём лицо, обезображенное до неузнаваемости… Или автомобиль потерял управление и, перево­ра­чиваясь в воздухе, рухнул в пропасть.  Из машины доносится ужасающий крик мужа…

Конечно же, случилась авария. Она давно предчувствовала ее, несколько раз видела во сне, что он умирает. Сколько ещё она могла жить такой однообразной жизнью?! При всем этом скрытом разладе, с таким спокойствием, с такой степенной размеренностью, будто ничего и не происходит.  У каждого в жизни бывает масса неурядиц, взлётов и падений, - у кого-то близкий умирает, другой сам сводит счёты с жизнью, кто-то бездетен, у другого столь­ко детей, что не может их прокормить.  В её же жизни не происходило ровным счётом ничего.

Да, с этой ночи у неё начинается чёрная полоса. С этой ночи жизнь будет показывать ей лишь свои тёмные стороны.  С этой мыслью она решительно поднялась с постели и в свете уличного фонаря взглянула на стенные часы. Четвёртый час. Подойдя к окну, она стала рассматривать безлюдный, тёмный город, бесконечные ряды ровных коробок -  серых, каменных домов, напоминающих надгробия.

«Надо будет обзвонить родню мужа и предупредить», - подумала она, пытаясь унять сердцебиение. «А как? - подумала она тут же. - Что сказать?! Что он умер?! А если он жив?!» Нет, точно умер, потому что она уже ощущала себя совершенно одинокой. Настоящей вдовой.

«А чего же я сижу? – подумала она. - Чего я жду?»  «Прибраться бы в доме, - скользнула мысль. - Привести себя в порядок». Как только рассветёт, найдут тело мужа и привезут домой. Или сразу отправят в больницу, на вскрытие. Да, наверно, сперва в больницу… А она будет стоять за дверью морга, плакать и ждать. С чёрным платком, в чёрном платье…

Вся эта сцена представилась ей как наяву, как заплаканная, в чёрном платье, она заходит во двор больницы. Как находит безжизненное тело мужа среди мёртвых, лежащих на холодных плитах полутёмного морга, пахнущего сыростью, как бросается на него и, рыдая, оплакивает.

Вдруг вспомнила, что у неё нет ни одного приличного чёрного платья, такого, чтоб можно было в нем показаться на людях. Завалялось где-то одно, сшитое три-четыре года назад, но ведь оно будет на ней висеть, ведь с той поры она сильно похудела.

Выйдя в коридор, она включила свет и долго копалась в стенном шкафу, стаскивая оттуда тяжёлые чемоданы, вспомнив, чтото самое чёрное платье в позапрошлом году она свернула и сунула в один из них.

Замок одного из чемоданов был открыт и оцарапал ей ногу. Из ранки потянулась струйка крови.  Побежав на кухню, оставляя за собой пятна крови на полу, она достала из аптечки бинт и начала бинтовать ногу.

Кровь пропитывала белизну бинта. Ей представилось тело раненого мужа, лежавшего сейчас где-то и так же истекавшего кровью. От этой мысли ей стало не по себе.

Вернувшись в коридор, она долго стояла, разглядывая капли крови на полу, затем с трудом преодолевая отвращение, принялась вытирать липкие пятна, после чего вернулась в комнату, открыла чемоданы и высыпала их содержимое посреди комнаты.

Чёрное платье обнаружилось в маленьком саквояже. Достав его оттуда и приложив к себе, она поняла, что надо будет сузить его с обеих сторон ровно на четыре пальца. Пришлось принести из кухни коробочку с нитками. Вставив нитку в иголку, она ещё раз посмотрела на часы.  Без четверти четыре.  «Скоро рассвет», – подумала она и, вывернув платье наизнанку, начала намётывать стежок за стежком.  Ушивая платье, подумала: «Ну, приду я в этом платье в больницу, и что? Как надо будет себя вести?! Наверное, надо с рыданиями подбежать и броситься на тело мужа».

Она вспомнила, как вела себя мама, когда умер отец. Мать не плакала. Молча стояла бледная, со скорбным лицом и темными кругами под глазами.

«У нас - мусульман неприлично оплакивать мужа», - припомнила она слова матери.

«Так что, плакать совсем не обязательно», – подумала она, и вдруг ей стало грустно. Вспомнились времена, когда она ещё ходила в невестах.

Нет, в больнице она тут же начнёт плакать, отвернувшись к стене. Она хорошо знает свой характер - когда плачет, ей обязательно надо опереться обо что-нибудь. Силы иссякают, что ли?!  Наверное, к ней подойдут, уведут куда-то, успокоят.  А вдруг никто не подойдёт? Что если о ней забудут?!

Уколола иголкой палец. Из ранки показалась кровь. Бинт был рядом. Отрезав ещё кусок, она перевязала палец и подумала, что забивает голову глупостями. Лучше бы себя пожалела. Одинокая, с тремя детьми на руках. Продукты, которые муж, обливаясь потом, тащил с базара и втискивал в холодильник, закончатся через пару дней. И ей самой придётся отправиться на базар и тащить домой тяжёлые корзины, чувствуя, как набухают жилы на руках, как горят ладони. «Но зачем ходить на базар, если мужа уже нет?!» - вдруг подумала она. Сама она всю жизнь на диете, а дети, слава Богу, ничего кроме фруктов и сладостей не едят. Выходит, нет необходимости таскаться на рынок, мыть купленные там, перепачкан­ные землёй, картошку и лук, отмывать от крови мясо, раскладывать продукты по местам.  Купит десяток яиц, немного обезжиренного творога, сунет в холодильник, и дело с концом. И дети сыты, и ей хорошо.  «Как хорошо, что есть яйца, - подумала она, ушивая подол платья, - замечательная вещь!  И рук не пачкают, и не воняют, и готовить их - одна минута».

От подобных мыслей она вдруг почувствовала какое-то облегчение. Какое счастье, что ей не придётся больше готовить обед! С этой минуты заканчивается и бесконечная война с мясорубкой – её главным врагом. Ведь её лезвия от частой заточки уже давным-давно истончились, будто крылья бабочки, и вместо того, чтобы перемалывать мясо, верёвкой наматывали его на себя.  «Если не надо будет готовить обед, то теперь ни к чему воевать с этой упрямой машиной, с жутко воющим мотором», – подумала она с облегчением. Потом ей стало ещё легче от мысли, что теперь она избавлена и от металлической щётки, которой ежедневно мыла жирную посуду, и от необ­хо­димости по три-четыре раза в день отмывать газовую плиту от жирных пятен.

«Да-а, -  думала она, чувствуя, как по всему телу разливается какое-то странное тепло - от скольких неприятностей я избавлена?» Ей вспомнились сразу все домашние обязанности, которые она была вынуждена выполнять изо дня в день на протяжении многих лет, и от которых её уже тошнило.  «С этой ночи я избавлена от них», - подумала она, и от этих мыслей по телу пробежала лёгкая дрожь.  Неужели отныне она заживёт спокойной, нормальной жизнью?

В предвкушении будущей свободы, ее начали посещать множество мыслей о том, как теперь совсем по-другому будет продолжаться жизнь, и было ясно одно - все это даст ей возможность полностью преобразиться, стать совершенно новым человеком.

Один бок платья был готов. Продев нитку в иголку, она принялась за другой бок, думая теперь о том, что отныне она свободна и может жить, как ей угодно. Может спать сколько хочет и идти куда захочет…     

Оба бока платья были готовы. Сняв ночную сорочку, она надела платье и подошла к зеркалу.  Все сидело точно по фигуре. Неохотно сняв платье и надев халат, она прошла в другую комнату, включила свет, уселась перед швейной машинкой, привычно наладила её и принялась строчить платье по намёткам.  Закончив работу, она надела платье, подошла к зеркалу и увидела отражающуюся в нем комнату, кучу одежды, валяющуюся на полу, пустые чемоданы с поднятыми крышками…  За сколько же лет скопились все эти вещи? Когда она успела износить столько платьев?! Как долго она живёт…

Светало. «Через час, - подумала она, - уже можно звонить родне мужа».

Среди разбросанных по полу зимних вещей виднелись полосатая пижама, старые рубашки и брюки мужа.  Их она свернёт в узел и раздаст нищим. И всю эту гору вещей надо будет выбросить, избавиться от всего, что напоминает о прошлом.

В коридоре послышался какой-то стук. Прислушавшись, она поняла, что стучат в дверь.  «Кто бы это мог быть в такое время?!»  - подумала она, вся затрепетав. И в тот же миг поняла, кто это может быть!  Ведь это он - муж! Вернулся.  Стоял у двери и стучался, как обычно делал это, возвращаясь с работы.

На этот раз постучали громче. Потом раздались три звонка подряд. Видно, муж уже не боялся разбудить детей. «Стучи, стучи, хоть до синяков!  – подумала она про себя. – Посмотрим, что дальше будешь делать!»

Звонок дребезжал беспрерывно. Кажется, и дети проснулись.

Из детской послышался шум. Кто-то из детей открыл дверь детской и, побежав по коридору шлёпая босыми ногами, заглянул в комнату:

- Мама… -это был сын.

- Что?

- В дверь стучат…

- Слышу, иди спать.

Вот как, значит… Она тут хоронит его, готовит траурное платье, плачет, выворачивая душу наизнанку, а он Бог знает, где шляется. И тут она почувствовала, как к горлу подступил ком, и снова захотелось плакать. Какая же она дура!

Грохот разносился уже по всему дому. Не выдержав, она босиком бросилась в коридор и, включив свет, посмотрела в глазок. Муж стоял с виноватым видом по ту сторону двери и смотрел прямо на неё.

- Чего тебе?!

- Открой.

- Не открою!

- Открой, говорю, не позорь нас. Люди спят.

- …

- Открой, слышишь, не то…

- «Не то», что?!

- Сама знаешь.

- Не знаю.

Дверь задрожала от неожиданного сильного удара. Из детской послышался плач. Пришлось открывать.

Муж зашёл с каким-то свёртком под мышкой. Положив его перед зеркалом, с недовольным лицом покосился на неё.

- Здесь тебе что, гостиница, чтоб приходить, когда вздумается?!

- …

- Я с тобой разговариваю!

Муж неторопливо разворачивал свёрток. Развернув и указав на него рукой, сказал:

- Это телефон.

- Зачем мне телефон?

- Ты же сама на днях говорила…

- Я много чего говорила. Почему же остальное не запомнил?..

- А что ты говорила?..

- Говорила, что здесь не гостиница, придёшь поздно -  будешь ночевать в подъезде.

- Ну, ладно, хватит. Дела были.

- Что ладно?! Ты запомнил только про телефон, да?!  А как же, ведь проще купить телефон, нежели прийти домой вовремя, и посидеть со мной!

Муж молча, медленно переобувался.

- Зачем ты пришёл?

- …

- Тебе что, негде переночевать, да?  Поэтому и купил телефон, да? Это что, взятка?

- Совсем из ума выжила, – бормоча под нос, муж прошёл на кухню.

Вернувшись в спальную, она с треском захлопнула дверь. «Ему до смерти хочется спать, - чуть ли не задыхаясь от ярости, подумала она, - ведь сразу видно, еле держится на ногах. А копается -  ждёт, чтоб я легла, заснула и лежала рядом молчаливая и неподвижная, как труп. Он с удовольствием поспал бы и с мёртвой, только бы не слышать моего ворчания. Наверное, он хочет, чтобы я умерла», – подумала она. Потому что надоело каждую ночь приносить ей «взятку» - лишь бы замолчала. Надоело, опустив голову, точно нашкодивший ребёнок, стоять у порога и слушать её ворчанье. Надоело каждый день возвращаться с весёлых застолий, в тесную, полутёмную квартиру. Его тошнит от одного её голоса. Он сыт по горло упрёками, которыми она осыпает его, когда просыпается, чтобы открыть ему дверь. Да, ему надоело возвращаться в эту тюрьму. И поэтому, еженощно, медленно, словно к его ногам подвешены пудовые гири, поднимаясь по лестнице, он молит Бога ниспослать ей смерть.  Или, когда она засыпает, приподнявшись на локте, долго, словно изучая уродливые черты её лица, смотрит на неё, прислушиваясь к её дыханию, и думает, когда же оно, наконец, прервётся.

Муж все ещё возился на кухне. Пил воду, или мыл руки?! Слышался шум воды. Прислушавшись внимательней, она поняла, что это шумит вода в ванной.

На цыпочках подойдя к ванной, она осторожно заглянула вовнутрь.  Дверь в ванную была приоткрыта. В раковину с шумом стекала вода из крана. Муж сидел на краешке ванны, опираясь локтями о колени, и о чем-то думал. Увидев её в дверях, он вскочил.

-  Чего ты тут сидишь?

- …

- Чего ждёшь?

          Муж пожал плечами:

- Ничего.

- Почему не идёшь спать?

- …

- Тебя тошнит, да?!

-  Почему меня должно тошнить?

-  От меня.

Муж устало вздохнул и будто кому-то, в сторону сказал:

- Начинается…

- Слушай, - сказала она, - если тошнит, так и скажи. Чего боишься?

-  Ничего я не боюсь.

- Тогда скажи прямо.

- Что сказать-то?

- Скажи: «Не люблю тебя!»

- Но ведь это не так.

- Если боишься разводиться, то официально оформлять развод не будем. Только, ради Бога, не лги. Скажи правду, чтоб я знала, что мне делать.

- А что ты собираешься делать? – закрыв воду, муж пристально посмотрел на неё.

- Ну… - сказала она и почувствовала, как смущение обволакивает её с ног до головы. - …мне просто надо знать.

- Что знать? – спросил муж, и его глаза словно превратились в прожектора, просвечивающие её насквозь.

Она почувствовала, как краснеет.  И едва она начала краснеть, муж разом вспыхнул, его помутневшие от бессонной ночи глаза нервно засверкали. Словно что-то неприличное было в том, что она никак не могла договорить:

- Ну, что молчишь? Продолжай, – сказал он и стал нервно трясти правым коленом.

Она почувствовала, как вся пылает. Муж сидел на краю ванны и в упор смотрел на неё. Потом резким движением захлопнул дверь перед самым её носом и накинул крючок.

…Дети стояли посреди коридора с сонными, побледневшими от испуга лицами:

- Мама, что папа там делает?

- Папа умер!!!

Это крикнул муж.  Его голос гулким эхом отозвался сначала в ванной, а потом разнёсся по всему дому. Дети хором заплакали.

Отправив детей спать и долго успокаивая их, она подумала, что вот так начинается каждая весна… Да будь она проклята!..

 

1988