ЛЕБЕДЬ

Мамед взвёл курок пистолета, раздался щелчок, и пуля вошла в ствол. Одновременно с щелчком остро заныл зуб под левой щекой, будто пуля вошла не в ствол, а вонзилась прямо в зуб. Протянув пистолет жене, он сказал: 

- Стреляй! 

Но ни зловещий щелчок, ни блеск пистолета не смягчили каменное лицо жены. Не изменив выражения, она сказала прежним мёртвым тоном:

- Почему я?

И тут, не то от её равнодушного тона, не то от зубной боли, которая разлилась по всему телу, рука Мамеда дрогнула, и он опустил приставленный к виску пистолет.

- Я не могу, - пробормотал он, схватившись за щеку, и сказал это так жалобно, словно это не он всего несколько минут назад с сумасшедшими воплями душил жену.

…Зубная боль иглой вонзалась ему в мозг. Видимо, эту боль вызвал его гнев на неизменно каменное выражение лица жены. Даже, когда он с криками набрасывался на неё, её лицо оставалось спокойным, будто ледяное. И сейчас она смотрела на него с той же невозмутимостью.

- Не понимаю, это ты хочешь умереть или я? – говорила она, чуть ли не шёпотом. Её голос, казалось, отдавал мокрым металлом. Или это пахли его руки, долго сжимавшие пистолет в мокрой от пота ладони?  Или может, это был привкус запломбированного накануне больного зуба? 

Вчера седой, бледный стоматолог, в белом халате, сам похожий на белый клык, долго ковырялся в зубе, аккуратно и старательно пломбируя его, а закончив работу, с тем же неподвижным лицом сказал:

- Нерв удалён. Болеть больше не будет. Мёртвый.

С того вечера зуд отвращения охватывал его при мысли, что он носит во рту маленького мертвеца. Это было омерзительное чувство, подобное тому, как носить в своём чреве уже умерший плод. Он и теперь ощущал этот зуд. Стоило взглянуть на жену, лежащую рядом в розовой ночной рубашке, в позе мадонн со средневековых полотен, увидеть её белую, похожую на лебединую, шею, тонкие, черные брови, глаза, в глубине которых временами вспыхивали пугающие искры, как его охватывала тошнота, так, словно, организм боролся с какой-то отравой.

Жена все так же, не мигая, спокойно смотрела на него, так, будто пистолет, который Мамед сжимал в руке, был просто продолжением его руки в форме пистолета…

Взглянув на застеклённую дверь спальни, Мамед подумал: «Врезаться что ли в стекло, проломить голову, изранить лицо? Или облить комнаты бензином и поджечь все, чтоб увидеть уже на лице жены что-то похожее на страх, или хотя бы отчаяние?!». Злоба спазмом сжала горло, и быстрым движением руки он приставил пистолет ко лбу жены:

-Тогда я убью тебя. 

Тут, кажется, в её глазах что-то дрогнуло… Зрачки расширились, уголки губ слегка разошлись. Но это продолжалось недолго. Мгновенье спустя, она снова превратилась в труп и безжизненным голосом сказала:

- Убей.

И тогда, каким-то уголком своего сознания, Мамед понял, что это мёртвое выражение её лица он не сможет убить ничем, даже если удастся убить её саму.

Жена все ещё выжидающе смотрела на него и вдруг устало вздохнула:

- Ну, сколько можно?! – и с презрением отвернулась к стене. - Будешь спать, выключи свет.

Всю ночь Мамед не сомкнул глаз. Чувствуя, как ноет зуб, он вспоминал свою мать, бабушку, сестёр, других женщин и девушек, которых знал. Странно, но он не мог найти ничего общего между этими женщинами и своей женой. Чувствуя, как боль отдаёт в левый глаз, он подумал, что жена, с которой он двадцать лет прожил под одной крышей, спит в одной постели, так и не стала ему родной... И не только не стала родной, но даже и чужой не стала. 

При этой мысли у Мамеда всегда замирало сердце, будто от чего-то неведомого, страшного. Ведь вокруг него были сотни совершенно посторонних женщин. Но жена не походила и на них … Она, к этому Мамед пришёл после долгих размышлений, кажется, просто не была человеком.

То, что жена – не человек, Мамед понял ещё два года назад, когда в один из обычных дней, сидел вместе с ней на кухне и ужинал… 

Тогда, помнится, после какого-то бессмысленного спора, когда жена молча, со злобой посмотрела ему в глаза, её черные зрачки расширились так, что, казалось, белки исчезли вовсе… А он, даже не успев испугаться, почувствовал во рту обильную слюну, будто целым стаканом вплеснувшуюся туда откуда-то изнутри. Вот с тех пор он и ловил себя на том, что не хочет оставаться с ней один на один.

А как-то раз, смертельно испугавшись её такого взгляда, он решил задушить жену. Повалив на постель, он сжал ей горло, ощущая под руками её нежные жилы, от которых по телу всегда проходил озноб, а рот наполнялся слюной, и все мял, мял это горло, чтобы выдавить эту злую черноту глаз, хоть немного смягчить их выражение... 

После той «бойни» жена месяц пролежала в постели с сотрясением мозга - часто стонала, её черные зрачки подрагивали, но глядели с тем же выражением ненависти. Тогда Мамед понял, что «побоями жену человеком не сделает».

От этих воспоминаний тоска обуяла его, и сон пропал окончательно. Он долго ворочался в постели, смотрел привыкшими к темноте глазами в потолок и на спящую рядом жену, затем, прикрыв веки, чтобы уснуть, принялся считать до ста и вроде заснул. А во сне, рыдая, хоронил жену…

…Чёрный мраморный бюст, на который он копил ещё при жизни жены, хорошо передавал всю её красоту. Бюст был великоват, поэтому на могилу его установил подъёмный кран. Мамед был среди людей, столпившихся вокруг величественного памятника жены. Люди восхищались работой скульптора, а Мамед заходился в рыданиях. Все успокаивали его, с печальными лицами что-то говорили о смерти, утешали, и никто, никто не знал истинной причины его слёз. Никто не догадывался о его истинном горе, и не узнает никогда…  

Проснувшись поутру, Мамед увидел, что пистолет так и лежит на тумбочке возле кровати. До ухода на работу жена навела порядок в комнате, застелила постель, убрала все лишнее, даже вытерла пыль с тумбочки, где лежал пистолет. Удивительно, что не убрала его.

Мамед взял пистолет и повертел его в руках. Курок с ночи так и остался взведённым. Он высыпал все патроны в ладонь, проверил патронник и хотел убрать пистолет на место, в настенный шкафчик в коридоре, но, передумав, убрал патроны в ящик прикроватной тумбочки, снова взвёл курок и положил пустое оружие обратно на тумбочку. 

Когда он одевался, больной зуб стрелял по левому глазу мелкими, острыми молниями, и, чувствуя, как от страха рот опять наполняется слюной, он понял, что ему снова придётся идти к этому, похожему на клык, белому стоматологу.

Позже, когда врач чуть ли не с головой залез ему в рот, Мамед сидел неподвижно и думал о том, как убьёт жену. Боль все усиливалась, уменьшая его решимость, и ему уже было жаль и себя и жену. Пока врач ковырялся в зубе, он изо всех сил душил её под огромной подушкой.  Жена птицей билась под подушкой, потом замирала. А Мамед смотрел на её безжизненное личико и горько рыдал.  И мёртвая она была хороша…

От этой картины, которая не выходила у него из головы, тупо заныло сердце, на глаза навернулись слезы, и, скатившись по щеке, капнули на пахнущую лекарством руку врача. Тот удивлённо посмотрел на пациента, поправил сползшие на кончик носа очки и смущённо пробормотал:

- Вроде не должно болеть…

Когда он вышел на улицу, боль терзала уже все тело. Он шёл и ощущал её в ступнях, смотрел и чувствовал, как болят глаза, и даже сердце ныло, подобно зубу под левой щекой. Казалось, гнилой корень проклятого зуба пустил побеги по всему телу.

Поднялся ветер. Прикрыв щеку отворотом пиджака, Мамед шёл, с трудом преодо¬ле¬вая сопротивление ветра. Тот швырял пригоршни колкой пыли в его, и без того изнывающее от боли, лицо. А Мамед вспоминал оставленный утром на тумбочке пистолет, купленный много лет назад на каком-то чёрном рынке, где они с женой оказались по какой-то случайности, и пролежавший все эти годы, завёрнутый в старую рубашку в стенном шкафу. Он вспомнил о нем, когда задумал убить жену. Только почему он решил убить это неразговорчивое создание? Почему к нему привязалась эта глупая мысль? Почему он задумал убить жену?! Только потому, что она его не любит?.. И что с того? Разве мёртвая она станет его любить? 

Под жуткие завывания ветра Мамед шёл и, сгорая от стыда, вспоминал вчерашнюю гнусную сцену «казни», когда он размахивал заряженным пистолетом, пугая детей. Прямо перед ним проехал грузовик и пожилой водитель, высунувшись из окна, закричал:

- Сумасшедший! Хочешь умереть – иди, утопись! Зачем же под колеса бросаться?! 

Тупо уставившись на водителя, он подумал, что все ещё любит жену… Несколько дней назад во время подобного «спектакля с пистолетом» жена, зло прищурившись, сказала:

- Хоть бы оружие уважал.  

Именно с того дня Мамед потерял к пистолету всякое уважение. 

Ветер, гневно воя, уносил его мысли прочь от пистолета, терпеливо ожидающего своего часа и смерти жены, куда-то вдаль, в неведомую, одинокую чужбину, где не было ни семьи, ни дома...

Двери он открыл своим ключом. Туфли жены стояли у порога. Из кухни доносился звук телевизора. Раздевшись в коридоре, он осторожно прошёл в спальню. Включил свет, и проклятая «молния» из зуба снова пронзила мозг.

Пистолет лежал на прежнем месте – на тумбочке. После работы жена, видимо, переоделась здесь. Платье было небрежно брошено на кровать, часы и серьги лежали перед зеркалом. До пистолета она не дотронулась.

Взяв его в руки, он мысленно прикинул, куда бы его спрятать.

- Что, не пригодился?

Жена стояла в дверях и, уперев руки в бока, устало смотрела на него.

- Почему же? – пробормотал он, то ли от смущения, то ли от страха, поглаживая, будто что-то живое, холодный металл пистолета.

Осмотрев его с ног до головы с какой-то странной ухмылкой на лице, она вышла.  Острая боль пронзила его до корней волос, и он осторожно положил оружие на тумбочку.

За ужином жена выглядела усталой и измученной. Неохотно жевала, было видно–она не разбирает, что ест.

- Жуй медленней, - время от времени машинально говорила она младшей дочери, не отрываясь от телевизора.

Старшая ела, изредка поглядывая то на Мамеда, то на мать. Жена, оторвав взгляд от телевизора, уставилась на неё и вдруг спросила: 

- В чем дело?!

Девочка, побледнев, пожала плечами.

- Ни в чем, - и посмотрела на отца полными слез глазами, как после неожиданной пощёчины.

Мамед обречённо подумал: «Наверно, сейчас и у детей рот полон слюны. Потому что жена и им говорит своим взглядом: «ненавижу»!

Он жевал и чувствовал, как кусок во рту все растёт и растёт, а еда в тарелке все прибавляется и прибавляется. Отложив вилку, Мамед встал, ушёл в спальню и, не включая свет, лёг на кровать.

Немного спустя, жена опять билась в его железных объятьях. Он, сдавливая одной рукой её нежное горло, другой медленно водил по нему бритвой. Горячая кровь стекала по его пальцам, слезы текли из глаз. Истекая кровью, жена слабо, будто умирающий лебедь, трепетала в его руках…

На кухне выключили телевизор. Жена вошла в спальню, неожиданно включив свет, постояла у двери и, глядя в упор, кивнула в сторону пистолета: 

- Ну, что? Передумал? 

Она произнесла это, странно растягивая бледные губы. «Кажется, возможная смерть мужа все-таки встревожила её, - с лёгкостью на душе подумал Мамед. Или же она окончательно и бесповоротно возненавидела меня. Если так, она совершенно права», - подумал Мамед. Самоубийством ведь не грозят, это делают, и все.  

- Неужто волнуешься за меня? – спросил он, подложив руки под голову, и ласково посмотрел на жену.

В одной розовой ночной рубашке она лёгкими шагами подошла к зеркалу, села спиной к Мамеду и, расчёсывая волосы плавными движениями, тихо сказала:

- Я не волнуюсь.  

Впервые в жизни Мамед услышал, как дрогнул её голос.

- Думаешь, я боюсь смерти? – спросил он уверенно.

При слове «смерть» зрачки жены словно увеличились. Или это ему показалось?

- Кто ж не боится смерти?! – тем же ровным голосом откликнулась она.

Мамед привстал, сел в постели, взял пистолет с тумбочки и, глядя на отражение жены в зеркале, долго подбрасывал его на ладони. Потом поднёс ствол к своему виску и уставился на неё. 

Так, с прижатым к виску пистолетом, наблюдая за тем, как дрожит отражение жены в зеркале, Мамед ощущал невыразимое облегчение, разливающееся по всему телу. Отражение жены смотрело на него с ласковой грустью в глазах, и Мамед чувствовал, как этот взгляд лечит его душу, как у него в груди зреет что-то, от чего на глаза наворачивались жгучие слезы…

«Если б я ранее не разрядил пистолет, - подумал Мамед, - то лишь ради этого, ради сострадания в её глазах стоило умереть». И с этой мыслью, опуская палец на курок, он равнодушно спросил:

- Ну что, стрелять?

Жена поначалу будто не услышала его. Затем зрачки её вдруг расширились. Сжав губы, она смотрела на него из зеркала. Но внезапно её лицо опять помертвело, и металлический голос выстрелом пронзил его:

- Стреляй! – сначала тихо проговорила она, потом встала и, обернувшись к нему лицом, каким-то незнакомым голосом вскрикнула:

- Стреляй, говорю!

От ужаса ли, от удивления, или от очередной «молнии» из ненавистного зуба, рука Мамеда дрогнула, и палец нажал на курок.

Грохот выстрела ворвался Мамеду в мозг, одновременно вышибая из черепа зубную боль, вместе со всеми страхами… Он рухнул на кровать, уставившись лицом в потолок, и перед угасающим взглядом, в последний раз, молнией засверкала белоснежная лебедь в розовом одеянии, удаляющаяся из комнаты лёгкими, невесомыми шагами. 

1987