ПОПУГАЙ

Она приникла ухом к холодной стене, и прислушалась. Кроме звуков, доносившихся от соседей, порой было слышно, как, скрежеща по камням мелкими острыми когтями, ползают внутри стены ящерицы; иногда казалось, что ящерица вот-вот залезет на лицо или в ухо. Год за годом они настолько источили камни, что от стены осталась одна видимость – настолько она истончилась. Потому-то и было так хорошо слышно, о чем говорят соседи.

Ящерицы были давними жителями этих стен, может быть даже их ровесниками. Возможно, они построили целый город внутри стен - город ящериц. В последнее время звуки этого города были слышны все явственнее. Иногда старуха Инджи даже слышала голоса этих зверьков. Ящерицы пищали и издавали звуки, напоминающие чириканье воробьев. Или ей это казалось?..

Дом скоро должны были снести, он был очень старый: половицы скрипели, двери и оконные рамы расшатались, стены крошились, потолочные балки давно сгнили и могли рухнуть в любую минуту.

Зимой положение становилось просто невыносимым. Ветер гулял по дому, скрипя старыми дверями и нервируя ее. Тогда ей приходилось встать, пройтись по гнилым половицам, и включить радио погромче, для того чтобы хоть немного заглушить вой ветра. Потом она подходила к окну и, облокотившись о подоконник, смотрела в темноту пустынной улицы, но это не помогало избавиться от ужаса, который вселяли в ее душу завывания ветра. Сама старуха Инджи тоже была под стать этому дому: зубы повыпадали, в груди хрипело, а ноги отказывались держать ее... И страхи ее были больше за собственное здоровье, за дряхлеющее день ото дня тело, которому не хватало сил даже на то, чтобы держать спину прямо… И обессилевшие колени, и дрожащие руки, и скрюченные, словно сухие ветки, пальцы уже не будут прежними… И ноги уже не слушались ее, спотыкались на ровном месте, да так, что она едва удерживалась на ногах. Даже нёбо ее постарело так, что она больше не чувствовала вкуса. Как бы она ни солила, ни перчила обед – вся еда на вкус напоминала бумагу.

Это все от старости, - подумала она. А внутри у нее так и стыло все. Она уж и закутывалась, как могла, запирала окна и двери, включала газ, обжигая губы, то и дело пила горячий чай, но маленькое тощее тело не согревалось, иссохшие руки и ноги были как лед. Словно она не живой человек, а набитое соломой чучело.

Иногда Инджи казалось, что не желающее согреваться тело и, не слушающиеся ее, ноги – это все последствия старческого, неподвижного образа жизни, когда она часами сидела без дела, пялясьв стены и потолок. А что ей оставалось?  Ну, сколько можно самой с собой играть в нарды, обыгрывая саму себя, или самой себе проигрывать?.. Бессонными ночами, долгими пустыми днями она перечитала все приключенческие книги, имеющиеся в библиотеке школы, что напротив дома. Сколько можно было притворяться, что не слышит за спиной смешков работающих в библиотеке девушек, раскрасневшихся то ли от смеха, то ли от молодости...

 В доме все было вылизано: вымыто, вычищено, выскоблено. Посуду она терла до того, что в кастрюли и сковородки можно было глядеться. С полов от частого мытья облезла краска, доски, разбухнув, выперли из пазов. Цветы в горшках от обильного поливания желтели и погибали. Ножи от частой заточки истончились. Стекла были отмыты так, что с улицы казалось, будто окна у Инджи вообще без стекол. Шерсть в одеялах и тюфяках давно была расчесана, взбита, а ткань от частой стирки износилась и рвалась. Ну чем еще могла заняться старуха?

Чуть не по тридцать раз она перебирала вещи в сундуках, в комоде, в шкафах. Да и надоело перед приходом зимы убирать летние вещи, а перед приходом лета зимние, а потом, когда погода не оправдывала ожиданий, доставать убранную одежду обратно.

Для того чтобы коротать бесконечные, ничем не заполненные дни, когда весь город, все соседи и родня расходились из квартир кто куда, Инджи часами просиживала перед большим, в человеческий рост, зеркалом в спальне, разглядывая остатки выпадающих волос, пересчитывая зубы, которых с каждым разом становилось все меньше, по одному припоминая каждый выпавший. Она каждый день собирала с плеч и с пола выпавшие волосы, считала их, потом умножала на количество дней в месяце, чтобы узнать общее число выпавших волос, или пересчитывала здоровые и прогнившие зубы, и вела записи, которые держала под скатертью обеденного стола. Это было даже интереснее, чем вести приусадебное хозяйство.  Часто по результатам этого учета получалось, что волос выпадает все меньше, а иногда наоборот, получалось, что чем дальше, тем больше у нее выпадает волос, это очень расстраивало ее. А зубов у нее всякий раз получалось то на один больше, то на один меньше. Тогда она начинала вновь пересчитывать зубы, сверяясь со своими записями, вспоминала каждый выпавший зуб, когда его поразил кариес и как он выпал.

Устав от всего этого, старуха шаркая тапочками шла и садилась на табуретку с мягким сиденьем, стоящую возле самого удобного места стены, прикладывала ухо к холодной стене, и, затаив дыхание, слушала звуки, доносящиеся из соседних квартир.

Старая Инджи так хорошо знала своих соседей, что по звуку шагов, по скрипу кровати или стула, по звяканью стакана о блюдце понимала, что происходит за стеной. Она словно видела происходящее своими ушами.

Инджи оглядела стены. За каждой из трех жили люди, и она знала про них все. Знала биографию каждого, знала, кто куда уходит, когда и откуда возвращается, — знала, может быть, лучше их самих. Месяцами в глаза не видя этих людей, она вместе с ними радовалась, огорчалась, сердилась...

…За стеной было тихо. Видимо, хозяева еще не вернулись с работы. Старуха взглянула на часы, висевшие на противоположной стене. Половина второго. Именно в это время обитатели соседней квартиры возвращались домой – слышался звук отпираемой ключами двери, и в квартиру входила сперва хозяйка, а через несколько минут возвращались из школы дети. Еще через пару часов обычно возвращался домой ее муж.

Но сейчас никто не гремел ключами, в квартире было тихо. Наверняка что-то произошло.

Старуха Инджи встревожилась. Ну, что могло произойти? Скоро вернутся, наверно… – успокаивала себя старуха. Хозяйку этой квартиры старуха Инджи условно считала своей невесткой, детей - внуками, только вот главу этой семьи принять в качестве зятя не могла. Этого молчаливого мужчину почти никогда не было слышно, и потому он не мог стать полноценным членом ее подслушанной жизни.

Ей всегда становилось тепло на душе от ласкового общения матери и детей, в такие минуты жажда жизни вновь заполняла все ее существо…  Она вспоминала былые времена – детство, школьные годы, родителей, сестер, и будто заново окуналась в атмосферу тех лет… Иной раз от какого-то слова, сказанного живущими за стеной людьми, или от мелодии, лившейсяиз их телевизора, у нее на глаза наворачивались слезы, и, прислонившись лбом к стеклу, она тихо плакала. Иногда, услышав, как за стеной спорят «внуки» или ворчит «невестка», Инджи нервничала и выходила из себя, но так как не могла пробить стену и пройти к ним, уходила на кухню, дрожащими руками наливала себе чай, а потом садилась перед телевизором и, глядя на экран, чувствовала себя счастливой от того, что живет отдельно от крикливых «внучат» и ворчливой «невестки».

Но как только ветер за окном крепчал, а иногда врывался в ее дом, скрипя ставнями и внушая ей ужас, она тотчас возвращалась на свое прежнее место у стены, садилась на табуретку с мягким сиденьем и мысленно перемещалась на ту сторону стены.

…За стеной все еще было тихо. Инджи взглянула на часы, и, вздохнув, пересела на табуретку возле противоположной стены.

К этой стене она прислушивалась с опаской. Потому что несколько месяцев назад она услышала из-за этой стены такое, что потом месяц не могла прийти в себя. А говорили за стеной о том, что ранней весной, когда обновляется кровь, люди чаще умирают и в основном это бывают старики. Особенно, одинокие старики, такие, как живущая за стеной, старуха Инджи… Никому не нужные, несчастные люди, которые из-за своего одиночества не в состоянии пережить это суровое время года…

А как-то раз из-за этой стены, смешавшись с запахом жирной долмы, до нее донесся голос женщины, живущей за стеной:

- Таким как она ничего не грозит. А мы вынуждены жить в такой тесноте!..

- Уже недолго ждать, потерпи… - кто-то ответил ей, словно прислонившись ртом к стене.

Услышав это, старуха Инджи чуть не рухнула без чувств. Конечно же она не могла забарабанить в стену и крикнуть: «Что вы несете?!», но весь тот вечер она ходила сама не своя, а ночью не смогла уснуть, до утра ворочаясьв постели. Но даже после этого стена не потеряла для нее своей притягательности.

За другой стеной жила Мила– полнаягрузинка средних лет.

У Милы было четыре дочери, две собаки, кошка и попугай. У них дома вечно пахло псиной, и старая Инджи брезговала этой соседкой, называя ее «Мыла», будто не могла выговорить имя правильно.

Эту стену Инджи слушала по ночам, когда улицы становились безлюдными, «невестка и внуки» засыпали, а на дом опускалась плотная тишина. У Милы дома всегда было шумно, как на новогоднем представлении, и этот гам всегда разбавлял одинокое безмолвие ее собственной квартиры.

                                                 ***

 

Среди ночи Инджи проснулась. Попыталась снова уснуть, но не смогла.  Темнота в спальне будто сгущалась и в этой темноте на нее надвигались стены - черные-черные… Сердце билось так тихо, что она подумала было, это Смерть пришла за ней…

Откинув одеяло, она встала, прошла на кухню и взяла свои таблетки от сердца, которые хранила за чашками, положила одну таблетку под язык, включила радио, висевшее на стене, и села на табуретку.

По мере того, как тихая музыка разливалась по кухне, она успокаивалась, сердце переставало бешено колотиться, дыхание вновь становилось спокойным и размеренным.

Инджи вернулась в спальню, легла в постель, и подумала о том, что в одну из таких тихих ночей, в этой темноте, среди надвигающихся на нее во мгле стен, она помрет в своей одинокой комнате… И никто не заметит ее смерти. Ее тело останется лежать в этой цветастой постели, которую она перестирала в прошлом году, и разложится.

Соседи встревожатся, что ее давно не видно, поднимется шум, они столпятся у ее двери, выломают ее, войдут в квартиру и уставятся на ее бездыханное тело, лежащее на кровати.  Она представила себе это, и сердце сжалось в тоске…

 Она встала и, кряхтя, подтащила кровать поближе к окну, потом снова легла, и задумалась о своей жизни. Да разве это была жизнь? Лучшие дни ее жизни прошли в дороге из Баку в Гобу, из Гобу в Баку, в попытках научить чему-то деревенских ребятишек, смуглых от постоянного пребывания под солнцем, в беготне и пересадках с автобуса на автобус, с трамвая на трамвай, в ожидании на остановках в жару и дождь, словно она родилась для того, чтобы провести всю свою жизнь в дороге. Все ее мечты, желания, стремления — всю ее жизньпоглотили эти дороги. И теперь ей предстояла последняя дорога, туда, откуда еще никто не вернулся…

  Как же все это вышло? Почему она не создала семью, не завела доверенных, близких подруг, и даже теперь, выйдя на пенсию, она не стала заводить знакомств с такими же, как она, одинокими старушками, по двое-трое сидящими и тихо беседующими на скамейках приморского бульвара и парков. Может она родилась для того, чтобы провести всю свою жизнь в одиночестве? Как же ей теперь быть? Кто из тех, кто через несколько дней или месяцев выломает дверь в ее квартиру и обнаружит ее бездыханное тело, похоронит ее? Кто выкопает могилу, кто оплачет ее?

На глаза навернулись слезы. Она подумала, что лучше бы никто ее не нашел. Пусть бы никто так и не узнал, где она, что с ней случилось... Слезы скатились по щеке на подушку. Больше семидесяти лет прожила она на свете, но не задумывалась обо всем этом, а теперь лежит одна в пустой, темной комнате под влажным одеялом и плачет.

Разве для этого она столько лет крутилась как белка в колесе, день за днем терпеливо ожидая чего-то; скоротать ночь, дожидаясь утра, дождавшись утра, протянуть до вечера, и так день за днем, все торопила время…

Светало… С соседнего балкона донесся веселый крик попугая Милы, который, будто завидев кого-то, повторял:

— Доброе утро! Доброе утро!

А что, если и ей завести попугая? Может, тогда она не будет чувствовать себя такой одинокой?.. Она будет кормить его, менять ему воду, выведет у него блох, научит его разговаривать, чтобы можно было коротать с ним свое одинокое существование. А когда она умрет, попугай, вздыбив перья на хохолке, изо всех сил прокричит: «Умерла! Умерла!», и созовет соседей…

                                       ***

Утром старуха Инджи отправилась за попугаем в зоомагазин, находящийся в центре города.

В магазине, пропахшем как зверинец, она прошла вдоль ряда клеток с разноцветными попугаями, выбрала большого белого попугая, точно такого же, как у Милы, и купила его вместе с клеткой. Доставка попугая была бесплатной услугой магазина. Вместе с ним довезли домой и старуху Инджи.

… Войдя домой, она, задыхаясь, поставила клетку с птицей на стол, села рядом и трясущимися руками стала стучать по клетке. Попугай молчал. Глядя искоса на старуху своими глазками-пуговками, он с опаской озирался, а потом отошел в дальний угол клетки и отвернулся от нее.

Старуха подумала, что птица сердита, потому что голодна - надо покормить ее... Она, кряхтя, потащила клетку с попугаем на балкон, положила ее на деревянный стол, покрытый клеёнкой, и ушла на кухню за кормом, который купила в зоомагазине. Насыпав корма в железную мисочку, она подумала, что теперь ей нет нужды подслушивать у стен. Пусть соседи говорят, что хотят, пусть сплетничают и дожидаются ее смерти. Теперь она не умрет. Будет жить со своей белой, умной птицей, будет разговаривать с ней и учить ее новым словам.

Когда она вернулась на балкон с миской в руках, от увиденной картины у нее оборвалось сердце…

Попугай, который косился на нее ненавидящим взглядом, нашел себе собеседника. Распушив перья на шее, он кричал попугаю Милы на соседнем балконе:

-Добррое утрро!

А тот в ответ, вздыбив хохолок, отвечал:

-Добррый! Добррый!

 

1979