CВОБОДА

О создании романа

 

Работа над первыми тремя главами романа близилась к концу. Режим долгого, беспрерывного писания истощил все силы. Стены, крепко зажатые окна и двери уже никак не удерживали ни шума телевизора, ни звуков, доносящихся с улицы, соседних квартир. В придачу ко всему, в магазине напротив надрывались два усилителя, с протяжными завываниями «Хочу умереть молодым…»

По мере работы, погружаясь в самые глухие, потайные пласты подсознания, звуки окружающего мира усиливались с неким нещадным упорством. Ни январские снега, ни жуткие передачи «о приближающемся конце света» не могли унять эту нездоровую звуковую активность. Остановиться, прервать работу над романом в самый разгар процесса писания было подобно внезапной остановке бегущего из последних сил, зажав ему рот и нос.

Оставался единственный выход: уехать в загородный дом в Мардакянах и продолжить работу там.

Первые три дня в доме шли баталии, по поводу желания переезда в загородный дом - двухэтажный, мрачный дом, без отопительной системы, где к тому же ещё ежечасно отключают электричество. Однако, вскоре муж, пытавшийся сбить меня с мысли, передвигаясь по дому на цыпочках, наконец-то согласился отпустить меня, но с одним условием – вместе с младшей дочерью.

Так, в конце января мне удалось поселиться вместе с младшей дочерью в наш тихий заброшенный загородный дом, жутко завывающий морскими ветрами…

 …Дни сменяли друг друга. Каждый день начинался с того, что после завтрака я запиралась на кухне, на полную мощь включенной конфорки газовой плиты, и с головой погружалась в работу, изредка поглядывая на часы. Так, день за днём, от заката до рассвета, я писала, блуждая по таинственной ниве писания, прерываясь лишь на короткие, мимолётные диалоги с дочкой во время обеда и ужина, затем вновь возвращаясь обратно, словно погружаясь в тёмные воды, писала до глубокой ночи. Замечая рост исписанных листков, я испытывала тайную гордость от того, что в городе работа, на которую я потратила месяц, тут давалась мне всего за несколько часов.

Дочь большую часть дня проводила в каморке сторожа, или часами бродила в одиночестве среди голых деревьев сада, где завывал пронизывающий ветер, или играла с только что родившимися щенками нашей собаки.

Так я завершила четвертую главу романа. Оставалась последняя, основная… Ощущая усталость глаз и боль в голове, я, тем не менее, понимала, что, остановившись в самом разгаре работы, допущу непростительную ошибку, сути которой не понимала и сама.

В один из дней, ближе к вечеру, небо вдруг затянулось свинцовыми тучами… Смеркалось. Начался мелкий снег.

Свирепый ветер, дующий с моря, сотрясал черепицу крыши, стекла окон, пугая дочь, свернувшуюся рядом со мной на двуспальной кровати… В комнате было темно и холодно, но я наотрез отказалась от мысли позвонить мужу в город, и наутро же уехать из этого сотрясаемого порывами ветра, словно одинокая лодка посреди бушующего моря дома.

Немного спустя позвонил муж и сказал, что едет за нами, чтобы увезти в город, на что я ответила, что не могу прервать работу, и напрочь отказалась уезжать.

Всю ночь под жуткие завывания начинающейся метели дочь прозябала и испуганно жалась ко мне.

В полночь отключили электричество. Вместе со светом погасла и электрическая плита, обогревающая спальню.

- Мама… - послышался хриплый, то ли от страха, то ли от холода, голос ребёнка.

- М-м..

- Ты спишь?..

По её разговору, будто держащая во рту орехи, я догадалась, что у неё опухли гланды. Этого и следовало ожидать, так как она целыми днями носилась по холодному двору без шапки, а ночами ложилась в холодную, сырую постель прямо в одежде.

Я дотронулась до её лба – у неё немного повысилась температура.

- Нет, не сплю, а что?..

-Ты слышишь?

- Что?..

- Голоса…

- Какие голоса?

- В той комнате кто-то ходит, - произнес ребёнок и спрятался с головой под одеяло.

Затаив дыхание, я прислушалась, но в доме стояла полная, зловещая тишина.

- Это ветер, - сказала я, - не бойся. Спи.

-Я не боюсь. А ты не боишься?

- Нет, – сказала я, хотя, честно говоря, боялась. Но боялась не шорохов, доносящихся из соседней комнаты, а воров, которые могли воспользоваться тем, что в снежные, зимние дни сторож всегда спит крепким сном, перелезть через забор и легко забраться в дом через ветхие окна. Каждую ночь я оставляла свет в коридоре и на кухне включённым, чтобы огородиться от ночных незваных гостей. И как назло, отключили и свет…

На рассвете проснулась от шума двери… Это был муж. Его волосы и усы были запорошены сверкающими снежинками. Войдя в дом, он, не здороваясь, прошёл в спальню, разбудил дочь, прикоснулся к её лбу и, обернувшись ко мне, с тихой ненавистью сказал:

- Твои эти писания сведут всех нас в могилу! Соберись, едем в город!

…Всю дорогу в город я плакала… Ещё никогда я ненавидела город так, как в тот день. Меня будто уводили из тихого, зачарованного края на шумный завод, наполненный отвратительными синтетическими запахами…      

 По дороге мы с мужем повздорили из-за какого-то пустяка, и всю дорогу он молча сжимал руль с такой силой, словно хотел расколоть его на две части… а я, медленно покачиваясь на заднем сиденье, с набухающими от слез веками, думала, что хорошо бы ему расколоть руль пополам… и хорошо, если б машина раскололась на две части, одна из которых увезла бы его в город, а другая меня обратно…

 

 

 Часть I

 

…После ночных событий погода в городе резко изменилась. Голубое весеннее небо заволокли свинцовые тучи, а недавно распустившиеся почки потемнели от мороза, и холодный ветер, поднимающий на улицах тучи пыли, развеял тёплое дыхание весны.

Казалось, и люди забыли, что еще вчера в городе была весна, и все ходили в лёгких пиджаках нараспашку. С улиц исчезли прохожие, а центр города, где располагались силовые министерства и правительственный аппарат, вовсе опустел. Лишь изредка, по улице с жутким воем проносились полицейские автомобили, мигая жёлто-синими огнями. 

Повсюду, в домах и учреждениях, на рынках и в магазинах, люди шептались только о том, что этой ночью в отдалённой от города казарме произошла братоубийственная стычка, и теперь эту кучку негодяев, возомнивших себя правительством, наконец-то свергнут. Ведь молодые люди, поднявшие друг на друга оружие в военном городке, пролили кровь своих же соотечественников.

Ходили слухи, что ночью власти тайно направили во взбунтовавшуюся военную часть отряд особого назначения, с целью разоружить казарму, вышедшую из подчинения. Вооружённые спецназовцы ворвались в казарму с решительным приказом сложить оружие, в результате чего произошла стычка и пролилась кровь невинных молодых людей.

Поговаривали, что, напуганные резней, которую сами же и учинили, члены правительства разбежались кто куда. Говорили даже, что создано нечто вроде комиссии, которая должна разыскать исчезнувших неизвестно куда членов правительства и предать их суду. Комиссия, состоявшая из известных писателей, учёных, юристов, отставных военных и группы тележурналистов тотчас же выехала на место трагедии с целью расследовать произошедшее.

Ближе к полудню было срочно созвано внеочередное заседание парламента, и был создан временный штаб из военных, юристов и депутатов для ликвидации сложившегося в стране кризиса

 Но люди, уставшие от интриг правящей партии, сумевшей простоять у кормила власти всего два года, и не думали успокаиваться. Народные волнения не утихали. Большинство придерживалось мнения, что это был вполне ожидаемый и закономерный конец этого так называемое «правительства». С момента прихода к власти эта шайка бандитов вытворяла всевозможные бесчинства, не имеющие аналогов в истории человечества. Наверно ни одному народу не довелось испытать на себе столь изощрённых издевательств, столько долгих и мучительных испытаний, – так говорили люди, доведённые до отчаяния анархией, охватившей страну, не переставая проклинать виновных в обрушившихся на них несчастьях. 

– Все так и должно было закончиться, – возмущались они. И складывалась жуткая, фантасмагорическая картина – члены правящей партии, словно туча саранчи, набросившись на страну, как на урожай, уничтожали все живое вокруг.

– Скорее всего, их всех пересажают, – говорили люди, – а может быть и расстреляют.

– Так им и надо, туда им и дорога – говорили женщины. – Столько лет уже эти «слуги народа», эти так называемые «борцы за свободу» измываются над нами! Сколько сыновей этого народа – необутых, оборванных и плохо вооружённых семнадцатилетних юнцов они отправили на убой, на фронт, о местоположении которого сами свободо борцы не имели даже и приблизительного представления.

– Сначала эта свора бешеных собак, заморочив людям головы байками о свободе, кровавой январской ночью повели народ прямиком под гусеницы русских танков. А теперь ещё и вчерашняя расправа… Подчиняясь приказу, военный отряд перебил столько ни в чем не повинны людей.  С другой стороны, ещё эта война с армянами…  Наши сыновья для них – пушечное мясо.

– Самое удивительное, что при всем этом с ними самими ничего не делается, – недоумевали люди. – Чуть ли не каждый день кого-нибудь из этих мерзавцев показывают по телевидению в репортажах с фронта, где они, сидя в окопах в окружении солдат, дают какие-то дурацкие интервью. Спустя полчаса это укрепление подвергается массивному обстрелу врага, да так, что все до единого погибают. Но эти бравые слуги народа не получают ни единой царапины. Лишь сообщается, что никого из них нет ни в числе раненых, ни в списках убитых.

– Видать, и Богу они не нужны, – горестно вздыхали пожилые женщины.

– В своё время им удалось внушить людям, что именно они выведут страну из пучины бед, вызволят из бездны отчаяния годами живущий под гнётом и насилием народ, чьи права были попраны, а достоинство растоптано.

– Странно… – говорили люди, – как такое могло произойти? Как эти возникшие ниоткуда люди, которых мы прежде и в глаза не видали, могли заслужить доверие народа?

– А все началось с того самого леса! После того, как несколько таких же тупорылых, неблагодарных армян сожгли тот лес в Карабахе! – вспоминали люди.

– Подожгли, ну и чёрт с ним!  Неужели все это началось из-за этого треклятого леса! Весь этот кошмар, сотни погибших мальчишек, едва начавших жить, утраченные земли…

– Если бы знать, что после пожара начнётся весь этот ужас, мы бы сами вырубили этот лес, будь он неладен! Сколько таких лесов пошло на дрова в зимние месяцы! И что?! До сих пор никого не волновала судьба лесов, которые вырубались или сгорали гектарами, а теперь все вдруг стали защитниками природы!

– Лес был только поводом, – отвечали те, кто хоть немного разбирался в политике. – Это нужно было для того, чтобы посеять смуту в народе, взбаламутить людей и погрузить страну в хаос, а потом под шумок прибрать к рукам власть. Это был просто отлично разработанный план этих выродков, и вот к чему все это привело…

– Президенту даже не дали разобраться, что к чему. Стоило ему принести присягу, как тут же зазвучали гудки бастующих заводов и фабрик. Поводом к забастовкам было, якобы, увеличение количества школ с обучением на иностранном языке, что ущемляло наше национальное достоинство. Но где же было это самое национальное самосознание все эти годы?.. Потом вдруг выяснялось, что в какой-то зарубежной газете появилась статья, унижающая наш народ, и правительство осталось к этому совершенно безучастным. И тут-то началось – из-за какой-то дурацкой писанины страна будто вымерла на семь дней и ночей, не работали ни школы, ни другие учреждения, хлебозаводы выключили печи, водители автобусов, обидевшись, забастовали, отсиживаясь дома. То вдруг объявляли, что где-то безжалостно уничтожили какой-нибудь облезлый лес, хотя сами вырубили все деревья в городе и разводили костры, чтобы греться во время митингов…

Только теперь народ вдруг понял, что допустил непростительную, роковую ошибку, с каким-то непостижимом легкомыслием доверив свою судьбу и судьбу страны кучке аферистов «с гражданской честью».

– Поделом этому народу, так ему и надо, – говорили смущённо многие, – мало ещё нам. Изначально ведь было ясно, что все это безумие плохо кончится. Мы пошли на поводу у кучки сопливых юнцов – хулиганов и мерзавцев, всем миром высыпав на улицы, декларируя, как идиоты: «Свобода!...».

– Нашли себе занятие, нечего сказать! В хорошую погоду собирались на Площади Свободы и, надрывая горло, то распевали гимн, то кричали: «Единство! Единство!», будто до сих пор кто-то разъединял их, и приседали до боли в ногах – говорили полицейские, наблюдавшие за порядком на митингах.

– Многие приходили туда просто набить брюхо, – рассказывала худая торговка из газетного киоска на Площади Свободы. – В самый разгар митинга, глядишь, приехали несколько грузовиков, забитых продуктами. Въезжают прямо в толпу, раскачиваясь, словно буйволы, углубляются подальше, ближе к центру площади, опускают борта, а оттуда ящиками выгружают продукты.  Вот спросить бы у них: если у вас была такая возможность, что ж вы прежде не заботились о народе, когда он прозябал в нужде и нищете?! А тут вдруг поглядите-ка – вспомнили, очнулись! Сразу, как из рога изобилия.

– Да дело не в «Свободе!»… Каждый приходил туда со своими бедами и проблемами, – вспоминали люди, чьи балконы выходили на Площадь. – У каждого была своя беда – один был недоволен своим директором, другой вот уже несколько лет не мог получить квартиру, кого-то довёл до ручки начальник ЖЭКа, кто-то недоволен тем, что в их доме сутками отключают электроэнергию, кто-то проклинал взяточников, из-за которых их сыну  заказано поступление  в институт… Люди приходили сюда по разным причинам. Их объединяла только общая незавидная судьба, но, собираясь на Площади, они почему-то кричали только одно: «Свобода!»… Обида и гнев, долгие годы, копившиеся в их душах, переливались за край и, стискивая свою боль в кулаках, они шли на площадь к таким же несчастным людям.

– На эти митинги приходили и поэты, и писатели, недовольные всем на свете, а более всего – своей несчастной, безрадостной судьбой непризнанных.  С серьёзными лицами говорили с телеэкранов известные литературные деятели. - Улучив возможность, эти несчастные читали с трибуны свои бездарные стихи, пытаясь превратить это место в арену своего творчества, и в результате были изгнаны оттуда как предатели, приносящие интересы родины в жертву своей графомании.  

– Там можно было встретить кого угодно! Это в некотором роде напоминало народные торжества, гуляния. На Площади каждый показывал, кто на что горазд – молодые поэты читали с трибуны свои стихи, певцы пели, философы делились своими последними умозаключениями по поводу козней природы, синоптики сообщали прогноз погоды, врачи пытались оказать помощь тем, кому станет дурно.

– Детей невозможно было удержать в школе, – рассказывали учителя. – Школьники, прогуливающие уроки, отправлялись прямиком на митинг, влезали на деревья и, свисая с веток, с криками «Свобода!» швыряли в собравшихся чем попало, а иногда и сами сваливались им на голову… Но сердце распирало от гордости при виде этого стихийного единения и сплочённости, даже когда поминали погибших, в минуты скорбного молчания, прерываемого чьими-то рыданиями.

В последнее время горожане так привыкли к этим массовым протестам, что, если митинги по каким-то причинам откладывались, всем становилось не по себе, как будто чего-то не доставало. В такие дни все ходили хмурые, ругали правительство, бранились друг с другом, были и те, кто рассуждали о постылости и бессмысленности жизни, одни пребывали в эйфории от этой сплоченности и единства, другие задумывались о самоубийстве, а кто-то и вовсе замыкался в себе. Одним словом, митинги были для них жизненно важным атрибутом, столь же необходимым, как воздух, вода и пища.

Да и сколько можно было, стиснув зубы, ежедневно вести рутинную работу в своих серых конторах, а по вечерам, смотря пресные телевизионные программы, вяло прожевывать ужин?! Сколько можно было, изнывая под палящим солнцем или замерзая от пронизывающего ветра, часами простаивать на улицах только для того чтобы, улыбаясь, помахать рукой кортежам глав иностранных государств, неизвестно зачем приехавшим в страну. Сколько можно было наблюдать со стороны за тем, что происходит в городе, в стране, читать газеты, испещрённые законами и постановлениями?!.

– Митинги положили конец этой скучной, однообразной жизни, пропахшей плесенью и гнилью. Именно там, на Площади Свободы каждый человек почувствовал себя полноправным гражданином этой страны, способным с чем-то не соглашаться, за что-то бороться. Разве этого мало?.. – говорили некоторые.

– Именно на митингах народ начал ощущать свою силу. И ко всему, даже к семейным, бытовым проблемам люди стали подходить с точки зрения национальных интересов и общественной пользы. Народ будто пробудился от какого-то колдовского сна. И пробуждение это всколыхнуло всю страну. Из городов и сел вознесся к небесам гул, подобный подземным толчкам – это был глас народа, а он, как известно, глас Божий.

 

***

 

У каждого были свои истории, свои причины попасть под влияние людей, шагающих с сияющими лицами, со знаменами в руках в первых рядах народного движения.

Одни утверждали, что им потому так легко удалось заслужить уважение и доверие народа, что, появившись из пустого пространства и оказавшись в президиуме на Площади, именно они в первый раз за долгие годы смогли говорить с народом простым языком, смогли стряхнуть привычную для руководителей личину солидной, номенклатурной неприкосновенности.

Другие же говорили, что причиной завоевания ими народного доверия в столь краткий срок послужило их чуткое понимание состояния этого древнего народа с кавказским темпераментом, способность затронуть струны души простого люда. Используя определённые, отработанные веками приёмы достижения власти, они шли напролом. Они смогли осуществить свои нечистоплотные намерения, захватив центральную площадь, ругая и освистывая на стотысячных митингах тех, кого народ долгие годы подспудно ненавидел - высокопоставленных чиновников, известных учёных и писателей, прикрываясь идеями народного единства, организовав массовые беспорядки, разбивая витрины, выламывая парадные двери учреждений и переворачивая автомобили.

- Многие народы прошли через это, - отмечали в своих выступлениях историки. - Генетическая память народа, с древних времен воспитанного на зрелищах публичных казней и черпающего в них своеобразную силу, безусловно, не могла не привлечь его к этим массовым актам демонстрации собственной силы...

- Уму непостижимо! В то время, как бурная волна демократии всколыхнула почти все регионы бывшей империи, эти несостоявшиеся ученые с крестьянским сознанием, с трудом освоившие поверхностные знания по своей специальности, неожиданно для себя смогли подчинить себе народ и создали невиданное в истории, не укладывающеюся в рамки никакого государственного устройства или политического режима «большевистско-бандитское» государство! – осторожно, с опаской говорили некоторые интеллигенты.

- В их делах и черт ногу сломит, - возмущались люди.

- Пропади они пропадом!.. Чего мы только не насмотрелись за этот год?! Хлеба - и того нас лишили! Что это были за времена, боже?!. Не приведи Господь пережить такое ещё раз. Из-за куска хлеба люди с ночи собирались всем двором, бросали жребий, раздавали номера, а потом задолго до рассвета, как сумасшедшие, бежали, чтобы занять очередь в магазин за продуктами первой необходимости. В те дни улицы города напоминали дореволюционные рабочие посёлки из произведений Горького….

- Одно время ходили слухи о том, что новая власть закупила за рубежом много муки и проблем с этим больше не будет. Мы обрадовались и, наконец-то, вздохнули спокойно. Хлеб испекли, развезли по магазинам.

 – Но что это был за хлеб! Только положишь в рот, а он тут же превращается в мыло и липнет к нёбу. Потом выяснилось, что эти негодяи там, наверху, заключили договор с какой-то иностранной компанией и вместо муки закупили массу дешёвого комбикорма для скота и скормили его людям.

- Вот уж не думали, что придётся и такое повидать! – горестно вздыхали старики. - Эти сволочи дают нам корм, предназначенный для свиней!

- Они планировали отдать здание Академии Наук под родильный дом, здание Союза писателей - китайскому посольству, а театры – под биржи труда. Ликвидировали симфонический оркестр и отправили совершенно не приспособленных к военным действиям хилых музыкантов со слабым зрением на фронт - сейчас, мол, не до симфоний. Некоторые из них погибли, остальные вернулись контуженными и больными, – рассказывал пожилой сотрудник министерства культуры, уволенный с работы.

- Официальным приказом министра культуры – бывшего агронома виолончель перестала именоваться музыкальным инструментом. «Скрипка и тромбон, черт их подери, ещё на что-то похожи. Но для чего нужна эта виолончель?! Это просто большая скрипка, одна разница в том, что на ней нужно играть, зажав её между ног», - говаривал он. Каково?

- Всего десять дней как они пришли, и вдруг слышим, что рушится здание президентского дворца.

Здание и в самом деле рушилось. Словно черный, всепоглощающий, разрушительный смерч ворвался в это красивое пятнадцатиэтажное сооружение с дымчатыми окнами. По слухам, во дворце шла нешуточная война, стекла некоторых окон были выбиты летящими в пылу этой войны стульями. Позже стало известно, что таким образом лидеры партии «Свобода» делили должности.

Рассказывали, что не получившие желанных постов с помертвевшими лицами и походкой проигравших покидали в сопровождении своей свиты ставшее для них недосягаемым здание дворца.

- Как-то раз, видим, крушат ступеньки подземного перехода. Бедные люди одним ухом прислушивались к грохоту вражеских орудий, с ужасом ожидая, что они вот-вот зазвучат где-то поблизости, а другим - к будильнику, чтоб не проспать утром очередь за хлебом, женщины до утра не смыкали глаз, думая о братьях, мужьях, сыновьях, которых проводили на фронт, а эти - ломают ступеньки переходов, асфальтируют их. Позже выяснилось, что это делалось в угоду министру внутренних дел, любившему в сопровождении охраны носиться по улицам на своей машине под завыванье сирены, чтоб ничто не препятствовало ему по дороге на работу. Будто приступив к службе вовремя, он мог бы решить все насущные государственные проблемы.

- Нашли время! Страна гибнет в пучине хаоса и анархии, а эти идиоты затеяли реконструкцию дорог!

Оказалось, что ступеньки переходов демонтируются по личному распоряжению министра. Говорили, что он издал это распоряжение, якобы, для того, чтобы избавить горожан, в частности, стариков и детей от утомительных подъёмов и спусков по лестницам подземных переходов, и обеспечить безопасное движение по улицам города. Никто так и не понял, хорошо это, или плохо. Точнее, никто не успел даже осмыслить, понять   это, потому что на следующий день с домов и зданий вдруг стали в срочном порядке снимать водосточные трубы. Говорили, таким образом власти заботились о том, чтобы людей, нервы которых и так были на пределе от постоянных ужасных новостей с фронта, не беспокоил шум воды, стекающей по водостоку во время сильных дождей. Жизнь и без того, мол, нервная, люди плохо спят. Скажите на милость, как трогательно!

- А на следующий день, вдруг весь город - дома, магазины, машины, разве что не людей, в знак патриотизма перекрасили в цвета национального флага, на балконы и столбы уличных фонарей, на окна и витрины наклеили или нарисовали флаги. Затем для повышения культуры быта населению раздали яркие, импортные пакеты для мусора с блестящими этикетками.

- Было бы что выбрасывать, когда питаться нечем! - заворчали люди, но пёстрые мешочки на всякий случай аккуратно сложили и припрятали подальше.

 Правда, позже выяснилось, что эти пакеты предназначены вовсе не для мусора, а для солдатских пайков, и взяты они из средств гуманитарной помощи, присланной откуда-то из-за границы.

- Вот она - их свобода! Если это и есть та самая свобода, о которой они кричали на площади, пропади она пропадом, будь она неладна! Уж лучше гнить в тюрьмах, - слышалось повсюду.

Но самой удивительной, таинственной и непонятной фигурой последних лет был экс-председатель партии «Свобода», человек, в котором сбитый с толку народ так и не смог разобраться –высокий, статный, импозантный мужчина, единодушно избранный активистами партии. Странность в его поведении и некоторые другие черты его характера, не укладывающиеся в привычные рамки, некоторые объясняли его гуманностью, романтичностью, безумной любовью к Родине человека, посвятившего всю жизнь борьбе за свободу своего народа и подвергавшемуся за это многолетним преследованиям. Его даже сравнивали с отрекшимся от всего мирского сыном Божьим! Вон куда заехали!

- Действительно, очень странно, - удивлялся народ. - У этого пятидесяти шестилетнего человека, всю жизнь проработавшего научным сотрудником в Академии Наук, а затем в Институте Рукописей, отца четверых детей, Бог с ним со всем остальным, даже квартиры своей не было...

Его родные, друзья и близкие вспоминали, что этот бывший научный работник, несмотря на многолетний семейный стаж, никогда не думал ни о квартире, ни о других материальных ценностях, составляющих основу благосостояния человека. Рассказывали, что до прихода к власти его семья жила в одном из глухих сел, у тёщи, а сам он скитался по чужим квартирам, а чаще - по общежитиям, и не было у него ничего, кроме поношенного, давно выцветшего черного костюма с потрепанными брюками, видавшей виды чёрной спортивной формы и немногих старинных книг по истории и литературе с ободранными переплётами.

- Как научный работник он не состоялся, - утверждали учёные. – Будучи языковедом, он почему-то полез в историю. Да и там он звёзд с неба не хватал. Вместо того чтобы изучать, анализировать выбранный исторический период, он выискивал в рукописях какие-то факты, события и, придав наиболее приглянувшимся из них художественную форму, словно старался поэтизировать их. Затем, видимо, от большой любви к литературе, он решил исследовать творчество поэтов, живших в ту историческую эпоху. Это была странная, но, несомненно, какая-то новаторская инициатива - тяготеющий к литературе лингвист-востоковед, изучающий историю. Это было нечто, не поддающееся объяснению...

В народе бытовало мнение, что если все происходящее в стране за последние годы - результат программы партии «Свобода», придуманной для собственного успокоения этим болезненным, нищим ученым, то выходит – он далеко не такой уж и бесхарактерный человек. Так долго беречь и лелеять свои юношеские комплексы, чтобы, дождавшись удобного момента, реализовать их, всколыхнуть всю страну, поднять многомиллионный народ, свергнуть одного за другим трех президентов, самому сесть в президентское кресло – все это было явно не под силу слабому, безвольному, больному человеку.

Кое-кто утверждал, что он не имеет никакого отношения к набиравшему силу народному движению. Мол, оно, это движение, подобно весеннему дню, когда вдруг с безоблачного неба внезапно может хлынуть дождь. Эти события, напоминающие бурный водоворот, были волной народного гнева, накопившегося за долгие годы в связи с повсеместным попиранием прав людей и сдачей врагу земель. Волею обстоятельств восстание явилось прекрасной возможностью для этого мечтателя утвердить себя в новом качестве, и его идеи, не имеющие под собой никаких реальных оснований, уму непостижимым образом вдруг обрели плоть и кровь.

- В первые дни митингов его не видели на Площади, - говорили студенты. –Казалось, он понятия не имел о том, что происходит. У него, говорят, есть привычка на целые дни или даже месяцы куда-то исчезать. По слухам, он проводил дни и ночи в пыльных архивах Института Рукописей. Иногда даже ночевал там. Рассказывают, что однажды охранник института накануне праздников запер архив, и только спустя трое суток вдруг вспомнил, что три дня назад этот несчастный научный сотрудник пришел туда и не покидал помещение архива на протяжении всего этого времени. Охранник, сломя голову, бросился в институт, подбежал к дверям архива, отпер их и увидел этого бедолагу на том же самом месте - в полутёмном подвале, между высокими стеллажами книг, склонившегося над рукописями.

- Не будь народного движения, охватившего всю страну, и не приди к власти кучка «патриотов», затесавшихся в первые ряды этого движения,  этот «мотылёк науки» так до конца жизни и копался бы в заплесневелых архивах, среди пожелтевших от времени и пыли бумаг, собрал бы вокруг себя десяток человек, и вел бы при свечах какой-нибудь подпольный кружок, а потом, состарившись в этих архивах, оставшись наедине со своими невесомыми мечтами и видениями, умер бы, рухнув прямо на пыльные рукописи, - виновато говорили сотрудники института.

Простые же люди говорили о бывшем президенте, волнуясь и захлёбываясь, то ли от восхищения, то ли от возмущения. Трудно было понять его поступки, - раздраженно недоумевали они.   – Стоило только ему прийти к власти, как он чуть ли не на следующий день заключил договор с соседней страной, и купил для города новенькие двухэтажные автобусы со встроенными магнитофонами.

- Вместо того, чтобы платить компенсацию за продукты, подорожавшие в десять раз, он в пять раз снизил плату за проезд в городском транспорте. Как будто это единственное, чего нам не хватало для полного счастья, - ворчал народ. Мол, дошел до ручки от дороговизны  и не знаешь, как выбиться из нищеты, а нервы твои на пределе - садись в эти дешевые и удобные автобусы, прокатись по городу, глазей по сторонам, слушай музыку и тебе полегчает.

Некоторые сочли этот шаг весьма гуманным. Другие вспоминали, что к концу рабочего дня в этих дешевых, душных автобусах находили двух-трех человек, умерших от голода, духоты или просто от внезапно подскочившего давления. Для горожан, которым в те дни приходилось очень тяжко, эти автобусы, выкрашенные в цвета национального флага, были своего рода музыкальными, поэтическими салонами отдыха.

- И для сотрудников Министерства обороны они были удобны. Как только число погибших на фронте превышало все мыслимые и немыслимые пределы, и без того очень занятым работникам министерства не надо было бросать все дела, обходить дома, раздавать призывные повестки, вылавливая уклоняющихся. Достаточно было заменить водителя автобуса, отъехать подальше от центра, высадить всех женщин и детей, и далее ехать под музыку прямо на фронт. Невероятно, но все было именно так. Впрочем, поговаривали, что президент, производивший впечатление простодушного человека и поэта-романтика на самом деле был не так уж прост, дескать, есть у него своя, глубокая, дальновидная политика, возможно, не имеющая аналогов в истории мировой дипломатии. На правительственных совещаниях, посвящённых проблемам сельского хозяйства, или на международных конференциях, вдруг возникала на трибуне худая, кажущаяся почти невесомой, фигура президента, начинал он свою речь, говоря о проблемах отечественного скотоводства, в частности, в  области разведения крупного рогатого скота, а затем вдруг неожиданно переходил к литературе, поэзии, после чего часами мог читать печальные стихи средневековых поэтов, анализировать их, увлеченно разъясняя значения встречающихся там арабских слов.

Обалдевшие от подобных «заскоков» работники аппарата, министры, районное начальство с пересохшим горлом часами внимательно слушали эти, полные глубокого философского смысла, стихи, выискивая в них хоть какой-нибудь намек на политическую ситуацию в стране или проблемы в сельском хозяйстве. Наиболее сообразительные и изворотливые пытались уловить в словах президента некий намек в свой адрес, ломая голову над смыслом этих иносказаний. После таких совещаний в стране многое преображалось, менялась атмосфера, повсюду становилось очень поэтично, проникновенно-романтично.

«Приобретение этих удобных двухэтажных автобусов - проявление дальновидной политики. Всё это, конечно же, делается неспроста. Истинный смысл этого будет понятен спустя много лет, когда восторжествует истина», – говорили убежденные сторонники президента, любившие и уважавшие его всем сердцем.

Одной из наиболее ярких политических акций президента была молниеносная перестройка государственных структур. Прежде всего, он совершенно бессмысленно объединил Министерство Экономики с Министерством Аграрной Промышленности и рядом других мелких министерств. Затем разделил Министерство сельского хозяйства на министерства крупного рогатого скота, мелкого рогатого скота, птицеводства, шелководства, пчеловодства, рисоводства, зерноводства, кормоводства и др.

Злые языки судачили, что все это делалось с целью обеспечить работой членов партии «Свобода», сутками ошивавшихся в резиденции президента и при любой маломальской возможности врывавшихся в кабинет президента с требованием назначения на руководящие посты.

- Но это не так, - возражали им оптимисты. Все изменения - проявление дальновидной политики президента.

- Пройдет несколько лет и все станет на свои места. Так было много лет назад, задолго до того, как он стал президентом. Тогда он работал переводчиком в одной восточной стране. Над ним посмеивались, потому что он любил выходить по ночам на улицы, раздавал нищим все до последней копейки и просил их кричать, что есть мочи «Да здравствует свобода!» И только гораздо позже, когда страна уже была охвачена национально-освободительным движением, насмешники по-настоящему поняли, что такое свобода!..

Работавшие с будущим президентом за рубежом рассказывали, что странности его характера очень быстро привлекли всеобщее внимание. Он и там, можно сказать, ни с кем практически не общался, проводил все свободное время в библиотеках, занимался своими древностями, но зато вечерами его можно было встретить в самых дорогих ресторанах.

В ресторане его принимали за иностранца-миллионера. Стоило эму лишь появиться в дверях, как официанты толпой окружали его, музыканты обрывали мелодию, встречая его любимой песней «Гарагиле», рой танцовщиц провожал его к самому лучшему столику. А он в черных очках, пестром шарфике сидел за столом один, пил эксклюзивные напитки, почти не притрагиваясь к еде, заказывал свои любимые народные песни, щедро раздавал накопленные деньги музыкантам и танцовщицам, а потом, под утро, когда музыканты давно опустевшего ресторана убирали инструменты, собираясь расходиться по домам, он, с трудом поднявшись из-за стола, с печальным лицом и бессильно повисшими по бокам руками, покидал ресторан.

А наутро, он с тенями, залёгшими под глубоко запавшими от голода глазами, небритый, с помятым лицом, жадно хлебал прокисший борщ в дешёвой столовой для младшего персонала посольства…

Говорили, что с самой юности он был одержим идеями о свободе. В бытность студентом университета, он, невзирая на пристальное внимание служб госбезопасности, организовывал подпольные кружки, в которых разрабатывались программы минимум и максимум о том, как вывести к светлой жизни народ, долгие годы живший в рабстве, как дать своей бесконечно богатой стране независимость. Говорят, что именно за это он и загремел в Баиловскую тюрьму в семидесятых.

Насмешники злословили, что и в тюрьме будущий президент извёл всех заключённых своими прекрасно-душевными идеями. Будто этот худой, высокий человек целыми днями расхаживал по камере с печальным лицом и безумным взором, что-то бормотал о свободе, потом отлавливал кого-нибудь из заключенных, загонял беднягу в угол и с энтузиазмом принимался рассказывать то же, что говорил вчера, пробуждая в слушателе национальное самосознание…

Об этом мученике свободы говорили, что он и в тюрьме умудрился организовать себе хоть и небольшую, но аудиторию -  нечто вроде кружка.

Сначала он рассказывал примечательные факты из истории, - вспоминали его бывшие сокамерники. -  Но это делалось только для того, чтобы привлечь внимание остальных заключённых. Когда же слушателей становилось больше, он незаметно переходил к политике, к «нелёгкой судьбе народа, вынужденного жить на своей родной земле, как изгой. Заключенные, не попавшие в его «политические сети», проклинали «посадившего к ним этого идиота», но были вынуждены подпевать исполняемому им после каждых «лекций» гимну, чтобы не получить тумаков от заключённых, проникнувшихся его идеями о национальном возрождении. 

- Мало нам этого «ненормального», так с его появлением все будто с цепи сорвались, стали толковать о правах человека, о независимости, о свободе. И никому уже и слова нельзя сказать… - рассказывали тюремные надзиратели.

Говорили, что после таких собраний он долго не мог прийти в себя, успокоиться. Страсть, с которой он проповедовал светлые идеи, не отпускала его, и он стоял, отвернувшись к стене, и плакал, а то и просил кого-нибудь залезть на нары и кричать: «Да здравствует свобода!»

- Невозможно было понять, - вспоминали бывшие заключённые, - что захватывало слушателей больше: его идеи или он сам…

В конце этих политзанятий заключённые пели гимн уже стоя, а из соседних камер им вразнобой подпевали другие зеки.

В последние месяцы после каждого занятия заключенные пели гимн стоя, тогда его подхватывали и другие камеры. Им подпевали и надзиратели, и среди ночи из обветшавшей тюрьмы в тёмное небо возносилось величественное песнопение.

Тюремное начальство, испугавшееся массового ночного пения и криков о свободе, долго пыталось выяснить, что же это за свобода такая, столь опьяняющая заключенных и охранников, побуждающая их петь гимн хором. Однако ничего конкретного установить не удалось. Тайные осведомители доносили, что заключенные говорят о свободе народа, долгие годы находящегося под властью иноземных захватчиков, о том, что вскоре начнёт набирать силы народно-освободительное движение, и люди сбросят узы рабства. Поговаривали, что и сам начальник тюрьмы, совершенно очумевший от торжественности, с которой происходили эти политзанятия, потерял рассудок и тоже стал тайком посещать их.

Как-то раз, когда, по обыкновению возбужденный от своих речей, будущий президент дрожащим голосом попросил одного из заключенных встать на нары и крикнуть «Да здравствует свобода!», кто-то из зеков, и без того раздражённый тюремной жизнью и безысходностью, царившей вокруг, набросился на него, схватил за грудки и, бледнея от злобы, потребовал: «Скажи: «Да здравствует сытая жизнь!»

-  Мерзавец, - кричал он, - ты, мечтая о сытой, благополучной жизни, заставляешь этих бедняг твердить: «Свобода!» Ты и тебе подобные лицемеры называете «свободой» простое человеческое благополучие, заморочив головы простому народу! Вы хоть выражайтесь яснее!»

Прошло много лет, но президент все никак не мог забыть этих слов, погрузивших его в странную невесомость, в которой он пребывал и будучи уже президентом страны. Этот случай, в корне изменивший его представления о свободе, раскрыл ему гораздо более тонкие, простые истины. Он часто рассказывал этот случай своим единомышленникам, и при этом каждый раз приходил в волнение, а потом, закурив, надолго погружался в задумчивость…

Президент рассказывал, что позже он подружился с этим заключённым-философом и тот поведал ему о странном видении и понимании сути слова «свобода».

-Что такое свобода, если вдуматься? – говорил он. - Какой народ в истории боролся в полном смысле слова за свободу? Ни одному народу никогда не нужна была политическая свобода. Люди всегда хотели покоя и благополучия, а если их не было, довольствовались тем, что есть. Почему, чтобы добиться чего-то, это нечто именуют свободой? И как это весь народ сразу может стать свободным, если каждый в отдельности по рождению, своей физической и духовной сути, по физиологии - раб. Душой и телом он - раб Божий. Если речь идет об освобождении народа из-под власти другого государства, так это, друг сердечный, нас не касается. Мы за свою историю дали миру великих философов, поэтов, писателей, военачальников, художников и композиторов, но во веки веков не смогли избавиться от въевшегося в нашу плоть и кровь рабства. Если государство, под владычеством которого мы живем, не приведи Господь, откажется от нас, мы в панике срочно постараемся найти себе другого хозяина.

В этом наша суть, - с горечью говорил заключенный, - показатель нашей группы крови, мы из этого созданы и сотканы. Возможно, на это рабство нас обрекло плодородие и богатство нашей земли. У нас никогда не было необходимости бороться за существование, бороться, чтобы выжить, защитить и утвердить себя. Всегда находились люди умней нас, пользовавшиеся нашими богатствами, которыми мы сами не смогли распорядиться. Они сами использовали наши богатства и нам давали. А сытому человеку ничего не надо. Все эти «пламенная любовь к родине», «пробуждённое национальное самосознание» ни что иное, как - пустые слова. Так уж у нас на роду написано. И потому, академик, ты зря не суетись. Эта твоя «свобода» всегда была ключом к воротам крепости, именуемой «властью».

…По словам президента, этот заключенный никогда не учился в школе, всю жизнь воровал и сидел по тюрьмам. Но при этом стал отцом семерых детей…

Очевидцы рассказывали, что каждый раз, вспоминая тот памятный разговор, президент целыми днями задумчиво курил, и невозможно было вернуть его из этой туманной нирваны. Было непонятно, о чем тоскует президент, согласен ли он со словами заключённого?.. А быть может, он не до конца осознал смысл сказанного, но и забыть эти слова было ему не под силу?!

Каждый раз, после рассказа о том случае, президент подолгу всматривался в глаза собеседнику, словно пытаясь найти в них спасительные ответы на терзавшие его вопросы.

Некоторые политики из народа придавали этому эпизоду в тюрьме серьезное значение, объясняя пребывание главы государства в трансе после рассказов о нем растерянностью, в которую теории заключённого ввергли президента, долгое время жившего в плену грёз и заставлявшего народ уверовать в них. Истина, высказанная заключенным, состояла в том, что всю свою жизнь президент отдал созданной им в своем собственном воображении идее о свободе народа, которая на поверку оказалась абсурдной и нелепой мечтой, несбыточной утопией.

И, как ни старался президент соединить оба варианта, они, что вместе, что порознь, совпадали с мыслями его бывшего сокамерника. То ли народ, на протяжении всего своего существования живший бесчестно и необременяя себя особенными размышлениями, так и не научился высказывать своих мыслей, и теперь избавление от больших и малых бытовых проблем увидел в слове «свобода», которое по-бунтарски произнес человек, чье недовольное лицо казалось людям таким родным. Или же президент-романтик, привыкший смотреть на все сквозь туман беспочвенных мечтаний, в сиянии ярких и дейтак и не понял надежд и чаяний своего народа.

…И дошло, наконец, до президента, - сверкая глазами, шептали торговцы, - что не нужна народу никакая политическая, духовная и правовая свобода, нет, ему просто хочется перестать жить впроголодь.

- Теперь же, учитывая серьезность вопроса, стало очевидно, что президент по ошибке «сел не на своего осла», а потому - хотел он того или нет, но должен же этот бедный раб Божий куда-то ехать! Вот только куда?.. Это и смущало президента,- судачили люди так, словно речь шла не о них, а о совершенно другом народе.

- Он может часами, сутками напролёт разглагольствовать об истории средних веков и античных цивилизациях, внутренних смутах в странах дальнего и ближнего Востока, политической и классовой борьбе, о методах правления различных цезарей, о государственных переворотах, проходивших тысячелетия назад, поэтах древности и о многом другом, но, придя к власти, он так и не сумел дать своему народу возможность нормально жить.  Этому он не научился ни в университете, ни в страстно изучаемых им толстых книгах и древних рукописях. Видно, в этих книгах, рассказывающих о революционных движениях, классовой борьбе и восстаниях прошлого, не сказано ни слова о том, как насытить вечно голодную утробу народа, – с горечью говорила горстка сочувствующих президенту интеллигентов.

- Еще с молодости, работая младшим научным сотрудником Академии, в душных, полутемных архивах он изучал сложности смены государственного режима в период перехода от монархии к республике. Какими идеями и под какими знамёнами можно повести за собой народные массы, как направлять в нужную сторону политические симпатии народа во внутригосударственной классовой борьбе, - рассуждали пожилые члены Академии.

- Может быть, может быть, - говорил в своём интервью директор Института рукописей. - Меня, честно говоря, всегда несколько смущал его болезненный интерес к древним историческим рукописям… Он неделями, месяцами пропадал в архивах института или тайком уносил пыльные рукописи домой.

- С каждым днём он становился все бледней, глаза западали все глубже и по теням, залёгшим под его глазами, было видно, что его что-то мучительно гложет. Его соседи по общежитию рассказывали, что он ночи напролёт жадно читал эти рукописи, а иногда будил их среди ночи и до утра, сверкая глазами, рассказывал о политических интригах какого-нибудь шаха или о стратегическом гении какого-нибудь древнего полководца. Знаете, он хоть и был языковедом, но историю любил до безумия. Однако меня очень удивило, что эта его любовь вылилась, впоследствии, в политическую деятельность… Я думаю, его влечение к политике было вызвано огромной любовью к этим историческим личностям…

- Это он заморочил народу голову, - картавил председатель либеральной партии. - Это он вывел народ на улицы, чтобы поставить живой заслон в ту ночь, когда русские оккупанты ввели в город танки и тяжёлую технику, якобы, для усмирения внутренней напряжённости… Сотни людей погибли той ночью, а ему хоть бы что. В ту страшную зимнюю ночь этот слуга народа послал безоружных людей под танки, а сам спрятался в доме друга. И только три дня спустя, когда все трупы с улиц были убраны, а лужи крови были смыты, этот тип объявился снова. Уже тогда можно было понять, что собой представляет этот человек. Но люди опять пошли за ним, как загипнотизированные. Казалось, пролитая кровь застила людям глаза…»

-История повторяется. Точь-в-точь, как в 1920 году, когда русские войска вошли в город, якобы, для того, чтобы помочь народу, прозябающему в нужде и голоде, а бравые руководители народного освободительного движения «смылись» в неизвестном направлении. 

- …От этих разговоров волосы дыбом встают, - сетовали люди. - Господи, что же это за человек такой?! О нем рассказывают столько всякого, но самое странное, что все это чистая правда. Пусть сотни людей говорят о нем совершенно противоположное, однако ни они, ни весь народ не могут составить о нем полного представления. Судя по этим рассказам, президент был порядочным, трусливым, двуличным, скромным, лицемерным, себялюбивым, принципиальным, безумно любящим свой народ, болезненным, но очень мужественным человеком, своего рода средоточием взаимоисключающих качеств. Он должен был понять, что после того, как власть перешла к народу, его священная миссия дать свободу и независимость родине завершилась», - говорили сочувствующие президенту.

-  Странно, - удивлялись люди, - когда партия «Свобода» пришла к власти, и страна разваливалась не по дням, а по часам, казалось, он не понимал, что проиграл. А может, и понимал, кто его знает.

Рассказывают, что в последний период пребывания у власти он часто вспоминал пережитые в борьбе за национальную независимость трудности, обиды и насмешки, голод и нужду, как самые светлые дни своей жизни. С затаённой гордостью рассказывал о том, что всё эти лишения и труды были не напрасны, будто находя утешение в речах о светлой жизни, обретенной народом, а потом погружался в задумчивость, окутав себя сигаретным дымом…

- О чем думает президент? - изобразив страдание на лицах, спрашивали себя члены партии «Свобода». - Возможно, наедине с собой он пытался понять, почему этот путь свободы, простирающийся в светлую даль, оказался таким извилистым и тернистым, и привёл к столь плачевным результатам?!. Или этот человек с чувствительным сердцем, одержимый вечной мечтой о счастливом будущем народа, несмотря на все происходящее в стране, еще на что-то надеется?!. Или глубокий кризис, поразивший страну, кажется ему закономерным этапом на пути к светлому будущему?!. А быть может, вынашивая всю жизнь идеи борьбы, он устал от этих нескончаемых баталий, от своих нереальных идей?! И думает он не о судьбах человечества, а о своей странной, похожей на птичью, судьбе?! И хочет в эти минуты стать птицей, взмахнуть крыльями и улететь далеко от этой, никак не желающей пробудиться, земли?!.

Одни злились, слыша подобные речи, другие, равнодушно зевали:

- Зачем же надо было доводить все до того, чтобы теперь стремится улететь неизвестно куда?

- Одним словом, - говорили люди, пытавшиеся в бесконечных дискуссиях прийти, наконец, к единому мнению, - из всех этих противоречащих друг другу полуправд и полу вымыслов вытекало, что президент, который, на первый взгляд, казался человеком бесхитростным, не так уж прост, потому что никто не смог разобраться в сложной политической игре, которую он вел в период своего президентства и задолго до этого…

…Многие были в курсе его своеобразной, дальновидной политики в войне, идущей на северо-западе страны, тайных планов, которые он вынашивал в душе, и, подобно ювелиру, тщательно шлифовал. Весь народ ощутил «дальновидность» его планов по одному его уникальному интервью относительно положения на фронте, которое передавал один из телеканалов…

Перед интервью показали репортаж с фронта: молодых солдат, почти детей, обутых в тонкие кроссовки, растерянных от неожиданного обстрела, вздрагивающих от оглушительных взрывов и метавшихся с полураскрытыми ртами и округлившимися глазами по заснеженным окопам; тяжёлую артиллерийскую установку, которая с горем пополам завелась с шестого раза и, захрипев, выстрелила, но снаряд улетел недалеко и упал, так и не разорвавшись. А потом на экране возник сам президент. Он был в черном костюме, его накрахмаленные манжеты казались на фоне смуглой кожи ослепительно белыми. Вертя длинными пальцами лежавшую на столе пепельницу, он говорил:

- Мы, значит, сделаем так - и спереди, и сзади…

…После этой телепередачи нашлись те, кто говорил, что ничего не понял из интервью президента, что из его простых, но в тоже время очень сложных мыслей люди не успели понять, что значила эта пепельница, что –движения рук. Если пепельница изображала вражескую армию, то когда, как и каким образом, она попала в окружение? Если же это была наша армия, значит, ее песенка спета. Но раз так, почему, же тогда на лице президента было столько оптимизма и готовности к борьбе?.. И вообще, что означали эти «спереди-сзади»?!

Не прошло и нескольких дней после этого интервью, как город переполошила очередная новость. Поползли слухи, якобы, во время интервью одной из зарубежных радиостанций, президент вдруг вышел из себя, стукнул кулаком по столу, на котором стоял микрофон, и, заполняя эфир помехами и гулом, официально объявил, что скоро мы начнем наступление на территорию южного соседа, где наши соотечественники долгие годы живут в положении рабов, и освободим их. На следующий день правительство южного соседа запустило военную машину: к границам была стянута тяжелая артиллерия, морской и воздушный десант были приведены в боевую готовность, и правительство направило ноту о своей готовности к войне…

Население, напуганное этой грозной нотой, ощущало себя пассажирами на судне, капитан которого сошёл с ума, и приготовилось бежать из этого смертельно опасного места. Информационные агентства мира, наряду с другими чрезвычайными сообщениями, распространили новость о том, что страна, потерявшая чуть ли не половину своих земель, известная плачевным состоянием своей армии и отсутствием военного потенциала, находящаяся в состоянии глубокого политического и экономического кризиса, объявила войну государству в десять раз превышающему ее по территории, военной и экономической мощи, по ресурсам и по численности населения. И это было настоящим безумием. Так считали все.

В числе готовых к эмиграции были и знаменитые деятели искусств, и предприниматели, старающиеся оживить экономику недавно обретшей независимость страны.

На вопросы журналистов, обеспокоенных тем, что многие оперные певцы, художники и писатели собираются уехать за границу, президент ответил: «Пусть уезжают, в добрый путь! Народное движение воспитает новых деятелей искусств, которые создадут произведения, пронизанные национальным духом…»

- Это напоминает Октябрьскую революцию в России, когда большевистские идеологи уничтожали деятелей искусств и интеллигенцию, воспитывая новых писателей из рабоче-крестьянской среды, проникнутых духом социалистического реализма и служащих коммунистической идеологии… - говорили напуганные литераторы.

Другие предостерегали от поспешных выводов, говорили, что народ семьдесят лет прожил в рабстве прогнившей системы, утратил ясность мышления, живость восприятия, не обладает пока достаточным уровнем политической грамотности и поэтому пока плохо понимает своего президента. Для этого народу, в первую очередь, необходимо развивать свой интеллект…

…Был еще один момент, смущавший народные массы –пятидесяти шестилетний президент, отец четверых детей, не имел собственного угла и был гол как сокол. Все это было весьма странно и не укладывалось в голове. Наиболее пессимистично настроенные с презрительной миной говорили, что, если человек дожил до этого возраста и не смог позаботиться ни о себе, ни о своей семье, если у него даже крыши над головой нет, как же он сможет заботиться обо всем народе и приносить ему реальную пользу?

Люди, близко знающие президента, говорили, что его никогда не интересовали мирские блага - ни богатство, ни деньги, ни слава, ни высокие должности - словом, ничто земное. Всю жизнь он тратил свою мизерную зарплату на книги, скудную пищу, дающую ему сил только на то, чтобы читать эти книги. С детских лет он был беден, ходил босой по каменистым дорогам своей деревни, от чего потрескались его ступни, и в студенческие годы он жил в нужде, несколько раз перелицовывал свой пиджак, желудок его, привыкший к хлебу с сыром, иной пищи не принимал. Поэтому такой человек теперь чувствовал себя в президентском кресле очень неуютно.

- Да по нему было видно, что он день ото дня худеет, глаза совсем провалились в глазницы, щеки впали, одежда болтается на нем, как флаг в ветреную погоду… - сочувственно говорили люди. –Бывает, человек страдает, мучается, худеет, если знает, что его собираются уволить. А тут мы видим, как худеют на троне!..

Его мучила необходимость вести себя по-президентски, соблюдая протокол, - рассказывали сотрудники охраны. - Бывало, в конце рабочего дня он сунет бумаги под мышку и пойдет себе пешком без машины, без сопровождения. Нам с трудом удавалось догнать его. И он так быстро ходил - только выйдет на улицу, глядишь, уже исчез из виду.  А как завидит нас, услышит сирены машин сопровождения, гул мотоциклов, нырнет в толпу и зашагает быстрее, унося ноги. А ноги у него были длинные, поди, догони. С трудом нам удавалось найти его посреди толпы, взять в окружение, словно, арестовывая. И тогда он, как человек, застигнутый на месте преступления, с виноватой улыбкой садился в машину. Но бывало, что сердился, кричал, размахивая руками, ругал нас, велел оставить его в покое, посылал к черту, и, что еще хуже, называл «прислужниками номенклатуры».

- Вечером после принятия присяги мы чуть ли не насильно привезли его в президентские апартаменты, под каким-то предлогом зазвали его туда, заперли двери вестибюля, в пять раз усилили охрану и на всякий случай перекрыли все выходы из здания, чтобы он не смог уйти, если вздумает вылезти через окно.

- В ту ночь он порядком напугал нас, - признавался один из телохранителей.  Он стучал кулаками в стеклянные двери, кричал как резаный, требовал освободить его из этой «крепости империи», и грозился покончить с собой.  А ведь он мог наложить на себя руки, по странному блеску его глаз можно было догадаться, что этот человек способен совершить самые немыслимые и крайние поступки.

По рассказам сотрудников охраны, президент в ту ночь так и не поднялся на второй этаж в приготовленную для него спальню, и, устав кричать и стучать в двери резиденции, уснул в одном из белых кресел прямо в вестибюле.

- …И чтобы как-то заставить президента жить в этом доме, мы были вынуждены на следующий день срочно доставить туда его семью, жившую в далеком от столицы селе. С этого дня и пошли гулять в народе анекдоты о происходящем в этой резиденции.

Рассказывали, что уже через неделю редчайшие ширванские ковры, устилавшие роскошный вестибюль, были заставлены баллонами с солениями, которые привезла с собой первая леди, и бурдюками с маслом и овечьим сыром, запах которых давал о себе знать аж в коридорах Центральной больницы, находящейся неподалёку от резиденции… В жаркие ночи маринад этих солений начинал бродить, крышки баллонов выбрасывало под потолок, а маринованные баклажаны разлетались по залу и, как жирные, чёрные пиявки, прилипали к белым колоннам.  В такие ночи охрана металась в панике, чуть ли не весь город поднимали на ноги, прежде чем выяснялось, что это никакая не перестрелка, а всего лишь операция под названием «Брожение солений». Но к тому времени резиденция уже была надежно окружена вооружёнными бойцами, на улицах, на выездах из города срочно выставлялись полицейские посты, оповещалось управление пограничных войск, на место происшествия прибывали министры-силовики в сопровождении военных. А однажды, по слухам, в одном из многочисленных углов вестибюля взорвался огромный, в человеческий рост глиняный сосуд с уксусом, и разнёс полколонны. Этот огромный сосуд в жару всю дорогу раскачивался в кузове грузовика, на котором везли имущество президентской семьи, и взорвался со звуком, похожим на разрыв бомбы. 

- …Тогда мы вызвали военный вертолет, - рассказывал начальник управления охраны президента. - Вертолет, оснащенный специальным радаром, распознающим снаряды, сел на крышу. А мы окружили первый этаж, выбили окна и проникли в помещение…

Говорят, ворвавшиеся в резиденцию охранники, сначала чуть не задохнулись, у них начали слезиться глаза. Приняв резкий запах за слезоточивый газ, они хотели было отступить, но потом увидели работников обслуги, которые ползали на коленях с тряпками в руках, и смывали уксус с пола. Растерянная охрана поспешила им на помощь.

- Это все оттого, что президент и его семья - простые люди, из народа, - качали головой люди. - Именно поэтому и недавно построенное здание президентского дворца скоро пришло в плачевное состояние… Люди, попавшие туда, долго не могли прийти в себя от представшего перед ними зрелища. Рассказывали, что во дворце и следа не осталось от прекрасных цветов, украшавших вестибюль, они сгнили от обилия окурков в вазах, оконные стекла перебил ветер, хлопающий ставнями высоких, в человеческий рост, окон, постоянно остающихся открытыми, потолки и стены закоптились, гранитные колонны, некогда напоминающие ледяные столбы, были испещрены ругательствами, датами, именами и фамилиями, словами «Свобода», и больше напоминали надгробные плиты заброшенного кладбища.

Ковры, устилавшие лестницы и коридоры, были украдены, обломки стульев, с помощью которых разрешались бурные дискуссии, валялись по углам, бесследно исчезли со стен белые плафоны.

Говорили, что и теперь, когда страна обрела суверенитет, а народ встал на путь свободы и независимости, президент, как и много лет назад на своих подпольных кружках в университете, говорил о суверенитете суверенной страны, о свободе свободного народа, как о недостижимой мечте.  А потом, окончательно расчувствовавшись, просил кого-нибудь взобраться на стул и кричать: «Да здравствует свобода!», и беззвучно плакал, закрыв лицо ладонями.

- Его никак нельзя было вырвать из этого «болота свободы», - говорил старший брат президента, похожий на него как близнец. – Ему не было дела ни до жены, ни до детей, ни до семейного очага. Он с молодости был такой. Только и знал - «Свобода!»…

- Выходит, что президенту нужны были не свобода народа и независимость страны, а вечное состояние борьбы за свободу и независимость, - размышлял лидер одной из оппозиционных партий.

- Да, именно так, - подтверждал другой лидер.

Некоторые утверждали, что ему недостаточно этой липовой независимости на бумаге, фальшивой свободы. Сплетничали, что в последнее время президент, будучи в подпитии, бил в сердцах кулаком по столу и кричал: «Это не она… Это не та свобода…», а потом, бессильно опустив голову на руки, долго плакал…

- Так о какой же свободе говорил этот несчастный?.. - растерянно спрашивали друг друга люди. -  Какую именно свободу он имеет в виду?!Дай Бог нам ума, чтоб понять, наконец, это!

Говорят, в составе правительства был один-единственный человек, который больше всех любил президента, относился к нему с воистину материнской нежностью - это был улыбчивый, мягкий, обходительный министр обороны. До занятия министерского поста этот заботливый человек всю жизнь работал поваром в столовой, и люди сплетничали, что он и теперь не оставлял своими заботами президента даже в те дни, когда враг оккупировал очередные районы страны. В обеденный час он самолично готовил жаркое из грибов и фасоли, укладывал его между двух лавашей и мгновенно доставлял обожаемому президенту. И только после того, как президент съест грибы, до которых был большим охотником, и запьет их крепким чаем, заботливый министр напускал на себя деловой вид и, сметая крошки со стола, осторожными намеками сообщал главе государства о новых захваченных врагом районах, преподнося это в достаточно оптимистических тонах, чтобы президент, и без того расстроенный происходящими в стране событиями, не умер от горя…

А министр национальной безопасности, который по слухам, в ту пору, когда президент еще не был президентом, своими сильными, мускулистыми руками оберегал его от всех бед, опасностей и рукопашных боев, спонтанно возникающих прямо в кабинете президента, был человеком крепким, розовощеким, с бодрым, пышущим здоровьем,  лицом. Невозможно было поверить, что этому весельчаку, прославившемуся своей игрой на гармони и исполнением мугама, доверили вопросы государственной безопасности и секретные документы, -  судачили люди.

Физически, министр нацбезопасности выглядел покрепче остальных членов Кабинета Министров, стоявших выше него по должности и потому, разговаривая с ним, люди хорошенько взвешивали все, что собирались сказать, были исключительно вежливы и предупредительны. Говорили, будто до прихода к власти партии «Свобода» он работал учителем физкультуры в одной из сельских школ, и был борцом-тяжеловесом. Рассказывают, что, едва заслышав шум в кабинете президента, жизни которого могла угрожать опасность, министр тут же вбегал в кабинет или возникал вдруг, словно из воздуха, приговаривая: «Государство - это президент, а президент - это государство», одним ударом разрешая все разногласия.

Говорят, однажды этот борец-тяжеловес так врезал спорившему с президентом премьер-министру, что тот, подобно раздавленной мухе, прилип к стене. А потом все никак не могли ни отскрести, ни смыть со стены позорно отпечатавшийся в стене силуэт премьера, так что пришлось менять бархатную обивку в кабинете.

-… А назавтра, - сплетничали люди, - в праздник Независимости, они втроем, как ни в чем, ни бывало, сидели перед телекамерой за круглым столом, приветливо глядели друг на друга, говорили об исторических закономерностях, ведущих к освобождению народа, государственной независимости, поздравляли друг друга и весь народ с этим праздником…

- Одним словом, поди, разберись, что к чему в этом сумасшедшем доме, - вздыхали люди. - По утрам эти министры в прямом эфире ругают друг друга, на чем свет стоит, днём по-семейному обедают вместе, на вечерних заседаниях парламента избивают и оскорбляют друг друга, а по ночам играют в бильярд…

-… Хвала Всевышнему, - говорили люди. - Наконец-то Господь услышал мольбы несчастного народа.

Ходили слухи, что после трагедии в казарме президент куда-то сбежал той ночью…  Но ведь, если честно, он ни в чем не виноват, - недоумевали люди. Он, как и все мы, верил этим простым, деревенским людям, которые потом превратились в жадных министров и алчных госсоветников?!

Утверждали, что президент бежал, в основном, из-за премьер-министра… И сам премьер, говорят, тоже сбежал, но в Африку. Почему именно в Африку - никто не знал. Известно было лишь, что премьер-министр раньше работал учителем географии в сельской школе, рассказывая детям об Африке, на его глаза неизменно наворачивались слезы…

Кое-кто иронизировал, что предки премьера были родом из Африки. Это подтверждали и его смуглая, почти негритянская кожа, курчавые волосы, толстые губы и большой, приплюснутый нос с широкими ноздрями. Все это придавало слухам о бегстве премьера налёт некой романтики. Впрочем, многие видели в этом не бегство, а зов родной знойной земли, говорили, что его позвала жгучая кровь братьев и сестер, наслаждавшихся чистым теплом солнца между ароматными кокосовыми пальмами и манго, на беззаботной, плодородной земле… Но все равно, говорили люди, будь хоть Африка, хоть Антарктида, его найдут где угодно и свернут ему шею. Потому что за этот год премьер-министр распорядился многолетними запасами топлива страны, как своими собственными, продал их в другие страны по самым бросовым ценам, деньги прикарманил, а после вчерашних событий прихватил деньги, и был таков. И один Бог знает, может быть, сейчас, когда над страной нависли грозовые тучи, когда в самый разгар весны небо вдруг стало пасмурным, вся страна оделась в траур по двадцати семи сыновьям, погибшим в отдалённой от города казарме, премьер-министр прохлаждается в счастливой Африке под сенью сладких бананов и раскидистых баобабов, прикидывая, как бы ему лучше потратить украденные у родины деньги здесь, в этом краю дешевизны и свободы.

- Чтоб ты подавился! - говорили люди, прекрасно понимая, что ничем этот «африканец» не подавится.

Ближе к полудню город всколыхнула очередная волна новостей. Пронесся слух, что час назад арестован министр внутренних дел, болезненно худой, нервный генерал в темных очках.

 Одни говорили, что министра взяли в аэропорту, при попытке пронести на взлётную полосу два контейнера с оружием, чтобы захватить аэропорт. Нет, возражали им другие, его арестовали в центре города за то, что он дал кому-то пощечину. Видно, даже вчерашняя трагедия, заставившая руководителей государства разлететься, как бильярдные шары, попрятаться в свои норы, даже очевидное для всех падение их власти не заставили министра избавиться от своей любимой привычки.

Очевидцы рассказывали, будто министр с охраной, с эскортом из шести полицейских машин и четырех мотоциклистов, как обычно, пулей нёсся через город, и тут какой-то автомобиль переехал дорогу машине сопровождения, что привело министра в бешенство. Он велел двум машинам из эскорта догнать «смельчака», доставить его к себе, и когда это было сделано, ни слова не говоря, вышел из машины, вытягивая небольшое, тощее тело, подошел к великану-шоферу, который был вдвое выше него, плотней натянул на руку черную кожаную перчатку и крепко влепил наглецу свою знаменитую пощёчину…

Эта привычка раздавать пощёчины налево и направо водилась за министром еще со студенческих лет. Министр не раз сокрушался, что большие, мускулистые руки, совершенно не гармонирующие с тщедушным телом, не слушаются его. Говорили, ещё в молодости, когда ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь он будет министром внутренних дел, он мог спокойно говорить с человеком, и вдруг руки сами по себе начинали сердиться и, словно подброшенные током, били собеседника по лицу. Потом министру не раз приходилось извиняться за свои непослушные руки, сокрушенно заверять, что он готов провалиться сквозь землю от стыда, но никак не может усмирить свои непокорные конечности.

Впрочем, находились скептики, которые утверждали, что эта пресловутая непокорность рук – ложь. Ведь если это было правдой и руки министру не подчинялись, тогда почему же они ни разу не врезали ему самому?!  Это было ничем иным, как своего рода способом устрашения окружающих, стремлением пресечь в корне опасные мысли, подчинить всех себе…

Ходили слухи, что министр еще в детстве свалился с крыши хлева, серьезно ушиб голову, и как следствие той травмы, с тех пор у него появилась привычка раздавать пощечины налево и направо. Поэтому, арестовав министра, ему по слухам, в первую очередь связали руки.

Злые языки говорили, что этим ужасным, невыносимым, хамским недугом министра заразились и остальные сотрудники министерства. В коридорах и кабинетах министерства проблемы зачастую решались пощечинами, а порой этот ритуал обмена пощечинами переходил в драку полицейских или заканчивался перестрелкой.

- Вдруг среди ночи, - рассказывали жители близких к зданию министерства домов, - ведомство оказывалось оцепленным, оттуда, отстреливаясь, выбегали вооруженные люди и, залегая в кустах, отвечали огнем на выстрелы с верхних этажей. Сначала мы думали, что город захватили враги, или объявлено военное положение, но потом выяснялось, что перестрелку затеяли сотрудники различных отделов министерства. Вот таким, очень своеобразным способом они решали проблемы своих начальников.

- …И что самое странное: не было в этих перестрелках ни убитых, ни раненых… - поражались люди. - То ли стреляли в воздух, чтоб напугать кого-то, то ли патроны у них холостые.

Обычно конец подобным сражениям наступал, когда нервный генерал стрелял пулей крупного калибра в пол своего кабинета, расположенного на верхних этажах министерства. Правда это или нет, но говорили, будто эта пуля пробивала перекрытия семи этажей и вонзалась в мраморный пол вестибюля, что и служило сигналом к окончанию боевых действий. Засевшие в кустах вылезали, отряхивались и уходили в здание, как ни в чем не бывало, расходились по своим кабинетам, возвращаясь к прерванной работе.

Говорили даже, что бедный президент согласился занять этот пост только из страха перед грозным генералом. Мол, утром того дня, когда они дорвались до власти, на совещании в только что захваченном Президентском дворце, взгляд президента, который уселся, заложив одну на другую тощие ноги, встретился со страшным взглядом одержимого генерала, сидевшего напротив и молча смотревшего на него из-под черных очков так, что тот не выдержал этого взгляда и дал согласие стать главой государства.

И на секретном совещании в резиденции, где разрабатывался план военной операции, завершившейся вчерашней трагедией в казарме, генерал снова пустил в ход свой взгляд, подчинивший ему президента, который, как истинный гуманист, не соглашался на проведение столь жестокой акции…

По словам солдат охраны, в ту ночь, ближе к концу совещания президент вдруг появился на веранде своей резиденции и дрожащим голосом прокричал: «Люди! Слушайте меня! Я этого не хотел!..» Но тут же, клялись солдаты, появились три-четыре человека, которые утащили в кабинет вцепившегося в перила президента. Было темно, поэтому солдаты не смогли разглядеть, кто были эти люди, но предполагали, что это были члены нового правительства. Причиной уверенности солдат было то, что люди, выходящие через черный ход резиденции во двор во время совещания и шепчущиеся в кустах и по углам, где их, бывало, тошнило и рвало, были очень похожи на министров.

- …Видно, тошнило от принятого ими же решения… - говорили люди… - Тошнило от сознания, что они выносят себе смертный приговор…

Рассказывают, что в ту ночь министры долго не могли успокоить разбушевавшегося президента. Он вырывался, лез на стены, прятался под стол, рвал занавеси в кабинетах и, крича во весь голос: «Убейте!.. Убейте меня!..», наматывал их на шею…

Те же свидетели рассказывали, что, не вынеся подобного зрелища, нервный министр внутренних дел отчего-то влепил пощечину министру обороны, а тот случайно врезал головой премьер-министру, поставив ему синяк под глазом. Пришлось вмешаться министру безопасности, бывшему учителю физкультуры, который, получив несколько затрещин, с ревом кинулся на поле боя и одним ударом кулака уложил разбушевавшихся министров.

-… В ту ночь они чуть не разнесли всю резиденцию… - свидетельствовали сотрудники охраны. - В окна можно было видеть кривые, уродливые тени вцепившихся друг в друга, таскающих друг друга по полу министров. Потом что-то, будто ядро, вылетело в окно, разбив головой стекло. Подбежав туда, мы увидели, что это был одержимый генерал…

В ту ночь, когда министры, наконец, вышли во двор, переругиваясь, расселись по машинам и разъехались, а в резиденции погас свет, и все стихло, президент в спортивной форме и обуви покинул здание, и пешком направился в нагорную часть города, на Аллею Шехидов, где покоились тела погибших на войне.

-… Это было похоже на кошмары «Тысячи и одной ночи», - рассказывали солдаты охраны. - …Все уже уснули, как вдруг смотрим, из окна первого этажа высунулась длинная худая нога. Затем из окна вылезло длинное худощавое тело. Сначала мы хотели открыть огонь, но пригляделись и поняли, что это сам президент. Он был в легкой куртке, надетой поверх спортивной формы. Вылез из окна и тут же пропал за деревьями. Сначала мы подумали, что может, его опять тошнит. Но потом, смотрим, он перелез через забор за деревьями и вышел на шоссе, ведущее в город. Тут же сообщили начальству и нам приказали тихо, чтобы не испугать президента, следовать за ним. - Мы так и не поняли, как он сумел перелезть через высокий забор, окружающий резиденцию…  Бесшумно следовали за ним, как и было велено.   Президент, оглядываясь по сторонам и воровато прижимаясь к стенам, пошел куда-то вверх по улице. Потом свернул в сторону Аллеи Шехидов. Мы свернули за ним, но из-за того, что вокруг было темно, сначала не смогли найти его среди деревьев, потом постояли, вслушиваясь в темноту. И вдруг рядом раздался стон, тут мы поняли, что он где-то рядом. Мы проползли меж кустов в ту сторону, откуда доносился голос, и совершенно растерялись от открывшейся нашим взорам картины.  - Эта картина до сих пор стоит перед глазами. Представьте себе, президент лежал ничком между могилами, украшенными декоративными пулями, и, водя лицом по земле, плакал навзрыд.… Увидев это, мы растерялись так, что встали на колени, и сами чуть было не расплакались. Увидев нас, он приподнялся, уперся локтями в землю, и, вытирая тыльной стороной ладони землю, забившуюся ему в рот, попросил: «Убейте меня!.. Я должен был умереть!.. Я – негодяй!!!» – и зарыдал, не утирая струящихся по лицу слез…

Жители города рассказывали, что президент часто приходил сюда, на Аллею Шехидов, в особенности по ночам, когда все спали, и улицы были безлюдными.. А иногда ночью его можно было встретить в одиночестве прогуливающимся по улицам, в наброшенном на плечи пиджаке и что-то тихо напевающим. Очень оригинальный человек.

А однажды охрана нашла его на одном из городских рынков: он сидел в тесной грязной будке сторожа, пил с ним дешевое вино и о чем-то разговаривал. Говорят, там, в будке сторожа, он опять говорил о свободе. Пьяный, провонявший луком сторож, одетый в старый ватник и грязную потрепанную ушанку, слушая его, тоже плакал…

Люди пытались объяснить ночные блуждания президента предположением, что он в кого-то влюблен, но те, кто хорошо знал этого странного человека, всем своим существом принадлежащего какому-то иному миру, пытались различными окольными путями объяснить остальным, что объект его любви, из-за которого он потерял голову и которого по всей видимости так никогда и не достигнет - это та самая проклятая свобода.

- Да что же это за свобода такая - недоумевали люди, если такой человек из-за нее бродит по улицам и поет, как Меджнун?!

…Министры сдержали слово, данное президенту в ту бурную ночь, когда утверждался план военной операции, приведшей к трагедии в окраинной казарме.

А наутро, говорят, двор резиденции был заполнен журналистами, съёмочными группами с камерами и микрофонами, и заставлен огромным оборудованием, коммутациями для видеотрансляции. В кабинете президента тоже были установлены прожектора и микрофоны, стрекотали камеры. Говорят, в тот день всеми присутствующими там овладела острая жалость при виде высокого и худого до невесомости президента, который вошел в кабинет и сел в кресло, для того, чтобы сообщить стране об этом кровавом преступлении…

- Он выглядел так, будто его долго держали в камере пыток… - рассказывал оператор.

Президент несколько минут щурился под ярким светом прожекторов и, глубоко вздохнув, дрожащим голосом виновато заговорил.

- Мой дорогой народ!.. – начал президент, но ему пришлось прервать свое выступление, так как ком, вставший в горле, мешал ему говорить. Вздохнув несколько раз, он продолжил. -  Я не хочу, чтобы мои слова причинили тебе боль. Я… - говорят, что тут президент снова ненадолго замолчал, утер набежавшие на глаза слезы, затем совладал с собой и продолжил свою речь…- посвятил всю свою жизнь борьбе за свободу своего народа и независимость своей страны. Это был долгий, сложный путь. Мне пришлось многое пережить на этом пути, вплоть до тюремного заключения.  И могу только гордиться этим!.. Хочу, чтобы вы знали, в те годы, когда меня вызывали на первые допросы в Комитет государственной безопасности, я мог бы избежать ареста. Мог бы спастись от тюремных застенков, если б на допросе письменно отказался от этого священного пути. Но я не сделал этого. Не сделал, чтобы люди, гнившие в тюрьмах за воровство, мошенничество, насилия, убийства, не побоялись бы стать и политическими заключенными!.. И пусть мой народ, наконец, узнает, что в мире есть «преступление», именуемое политической борьбой, и отличается оно от других тем, что осужденные за это преступление люди приносят себя в жертву во имя светлой идеи – независимости и освобождения народа из тисков рабства! Именно так закладывается фундамент светлого будущего народа! Несмотря на страшные муки и лишения, я считаю, что прожил счастливую жизнь. Хочу, чтобы вы знали это. Сегодня мы вступили на путь независимости и можем сами определять свою судьбу. Но эта возможность еще не есть независимость. Мой дорогой народ, я хочу, чтобы ты меня правильно понял, если я виноват, то готов понести заслуженное наказание…  - тут президент вновь не смог продолжить свою речь, было видно, что ему трудно говорить, он замолчал, затем, опустив запавшие глаза, с обозначившимися под ними тенями, виновато продолжил. -  Когда я искал пути, которые выведут мой народ к свободе, я не подумал о руководителе, которому можно доверить судьбу моего свободного народа, моей независимой родины. Поверьте мне, это.. – Тут президент умолк, опустил голову, словно ему стало стыдно за сказанные слова. – Это не я.…  Поймите меня правильно. Я не испугался, но отступаю. Видно, я просто не рожден для высоких трибун и тронов. Простите меня.…  Простите, что не погиб ни в ту кровавую январскую ночь, ни после нее, ни на фронте. Простите, что не смог построить государство моих грез. Не сумел. Простите, что…

… Говорят, это короткое, искреннее обращение растрогало всех - и журналистов, и стоящих позади со скрещенными на груди руками представителей оппозиции. Наступившую тишину не нарушали даже министры, наблюдавшие за выступлением президента, а чувствительный министр обороны, молча, отвернулся к стене, прислонился к ней лбом и  заплакал.

Впрочем, говорят, ни в тот день, ни позже эта трогательная речь президента не прозвучала в эфире, народ так и не узнал о ней и со страниц газет. Потому что как только президент с осунувшимся лицом и похожий на привидение закончил свое выступление и, пройдя через толпу, ушел к себе, рядом со съемочными группами, откуда ни возьмись, появились сотрудники министерства безопасности в штатском. Они изъяли кассеты с речью президента, а людей вывели из резиденции при помощи президентского полка.

Возмущенные беспределом, чинимым новым правительством, журналисты по возвращении на телестудию стали жаловаться руководителям теле и радиокомпаний, но не смогли добиться от председателя Государственного Комитета Телерадиовещания внятного ответа. Говорят, что до того, как партия «Азадлыг» пришла к власти и он стал председателем телерадиокомпании, этот невысокий, рыжеватый человек был известен как народный сказитель в одном из дальних горных районов.

Его часто можно было встретить на деревенских свадьбах, где он выступал в качестве ашыга, и, прижав саз к груди, пританцовывая, пел сочиненные им песни о родине, партии и дружбе народов. А когда он пел свою знаменитую песню «Октябрь», посвященную октябрьской революции, тополузакрытыми глазами выговаривал «Окт… Окт…», выжидая аплодисменты, а после выделывал замысловатые коленца ногами, обутыми в черные сапоги с высокими голенищами, которые надевал даже в разгар летнего пекла, выкрикивая «…ябрь дорогой, …ябрь дорогой! Ух-хей!» И никак не мог обойтись без этого «Ух-хей!».

Говорили, что и на заседания парламента председатель приходил обутый в свои сапоги с высокими голенищами и с сазом. И как только речь заходила о народе или родине, он в порыве патриотизма рывком снимал с плеча саз, прижимал его к груди, и, закрыв на мгновение глаза, начинал петь песни собственного сочинения о родине. В такие минуты никому не удавалось вырвать у него из рук саз. Со словами: «Это мое оружие!» он величественно выходил на трибуну, закрывал глаза и звенящим голосом начинал петь все громче и громче…И тогда депутаты, кто, плюнув, покидал зал, кто спускался в буфет, остальные разворачивали газеты или дремали, откинув головы на спинки кресел, в ожидании, когда же, наконец, иссякнет поэтический пыл председателя.

Говорили, что только президент внимательно и до конца слушал эти жалобные песни председателя, до тех пор, пока тот, утомившись своим исполнительством, не замолкал.

Он сидел в одиночку на задних сидениях президиума, дымил сигаретой, задумчиво смотрел вдаль, а иногда, опустив голову на сложенные на столе руки, даже будто засыпал…

Пересуды о правительстве, которое вот-вот падет, росли, словно на дрожжах, а вместе с ними росла растерянность народа…

По вечерам, после того, как стемнеет, беспокойство людей разрасталось и превращалось в необъяснимую массовую панику, в души людей вползала пугающая атмосфера горького и трагического одиночества, ощущение оставшейся без хозяина страны…

Ночью, после кровавой бойни в казарме, когда стихло движение на улицах, город погрузился в мертвецкую тишину. И каждый, лежа в своей темной комнате, в одинокой постели, отвернувшись к стене, перебирал в памяти все эти сплетни, от которых город закипал, как котел на медленном огне, мечты о будущем, на которое они надеялись, людей, которых на собственных плечах привели к власти, вспоминал до мельчайших подробностей все безумные действия властей - и по мере того как множились воспоминания, людям казалось, что они стоят на пороге еще более ужасных времен. Не так-то легко было разобраться во всем, что произошло за последний год, составить и осознать ясную картину событий, понять, где правда, а где ложь, переварить слухи, которыми кишел город.

- Все было очень сложно и непонятно… Ясно было лишь одно - глубокий кризис в стране - результат свободы, которую они добились-таки после длительных требований и собраний на площадях холодной зимней порой, где неизменно сотрясали воздух кулаками, – рассказывал известный политолог, то и дело нервно теребя очки.

А ранним утром следующего дня город всколыхнула новая весть.

Прокатился слух о том, что по всем сведениям и расчетам, в свете последних событий, единственным наиболее оптимальным выходом из сложившегося положения будет прибытие могущественного, грозного Отца Народа, в свое время долго руководившего страной, которая за годы его правления стабильно развивалась. Это неожиданное известие наполнило сердца горожан растерянностью и необъяснимым страхом. Тем серым утром над городом нависли тревожное беспокойство и тишина, еще более нагнетавшая всеобщее оцепенение в ожидании чего-то страшного.

Основной причиной страха был строгий, таящий опасность, суровый взгляд серых глаз Отца, запомнившийся еще со времен его руководства страной. В народе шептались, - им не простится, что вместо пожилого, мудрого Отца, опытного руководителя, в скромном одиночестве жившего в родном селе в нескольких сотнях километров от столицы в ожидании, когда его призовет «благодарный народ», барахтающийся в водовороте трагедий, они отдали власть молокососам, ввергнувшим страну в пучину бед.

- Отец такого не прощает, - говорили люди, испытующе глядя друг другу в глаза.

- В чем же виноват народ? - волновались другие. - Отец Народа прекрасно знает, что на протяжении всей истории человечества в любом государстве или стране в минуты, когда решалась судьба страны и нации, народ выступал или в роли исполнителя, или в роли наблюдателя.

Люди шептались, что Отец Народа прекрасно, до мельчайших подробностей, знает обо всем тайно или явно происходящем в стране, особенно о «чудесах» последних лет, спектаклях, с неизменным постоянством происходивших в далекой солнечной столице, за которыми он наблюдал, сидя в кресле-качалке и попивая чай с добавлением собранного в горах тимьяна в своем давно требующем ремонта доме, расположенном в одном из утопающих в зелени сел на склонах заснеженных гор.

- Это был один из навыков, приобретенных им в страшную советскую эпоху, за долгие годы службы в Комитете Национальной Безопасности, – рассказывали некогда работавшие с ним плечом к плечу военные в отставке.

Поговаривали, что он был не только прекрасно осведомлен о происходящих в стране процессах, но и ведал о тайных мыслях каждого, стремлениях и намерениях, сокрытых в самых отдаленных уголках души.

Те, кто видел его недавно, говорили, что присущая ему легендарная интуиция, гибкость мысли и умение анализировать, чарующая сила серых глаз с годами возросли неизмеримо. Отправившиеся к нему в то дальнее село с намерением призвать его от имени народа, оказавшись с ним лицом к лицу за одним столом, как и в былые годы, попали под власть этого взгляда, заставляющего забыть кто они, где находятся, и зачем явились.

- Это и страшней всего… - делились друг с другом опасениями люди. - Возвращение в страну Отца Народа нам так просто не дастся…

Поэтому все, от мала до велика, стали вспоминать, взвешивать свои дела, поступки, слова, и еще сильней запутывались, отчего становилось страшнее.

Одни, словно боясь, что Отец Народа их откуда-то тайком подслушивает, говорили о великих делах, совершенных им в свое время, о построенных им заводах, концертных залах и театрах, о возведенных им мостах, о его феноменальных способностях и, сравнивая все это с безумными действиями драной команды деятелей из партии «Свобода», или предыдущих никчемных президентов, казалось, находили в этом некоторое успокоение.

- Мы читали в книгах по истории, что в древности с сыновей этого народа заживо сдирали кожу, теперь же воочию убедились в этом. Пусть же он придет, сдерет с нас кожу, отрежет наш язык, кричавший: «Свобода!» При нем в этой стране были лучшие времена, но тогда мы этого не знали, не понимали!.. При нем был мир и покой в стране, и мы беззаботно жили как у Христа за пазухой. Мы знали, что есть государство, есть законы, защищающие наш дом, нашу жизнь. Что за напасть вдруг приключилась с нашей страной? Это же ад, кромешный ад! Пусть он снова станет Отцом осиротевшему народу. Пусть сбудется предначертанное ему богом - руководить этим беспомощным, ни на что не способным, несчастным народом. Как един Бог на Земле, так и он единственный властитель этой страны. Он хоть и грозен, но его заслуги перед отечеством налицо. Он возвел целые города, дворцы, разбил сады, провел в города воду, построил мосты, дороги, открыл заводы и фабрики… А что сделали эти негодяи?.. Разрушили созданное им, обобрали собственный народ, вплоть до троллейбусных рельсов – все содрали и продали торгашам из соседних стран…

- Он первым объявил наш родной язык государственным… - вспоминали интеллигенты. - Именно при нем стала развиваться наука и образование. При нем начала развиваться наша теория языкознания, и история наша стала изучаться по древним источникам…

- Уж, слава Всевышнему, насмотрелись мы на президентов и до, и после него… - вспоминал народ.

- …Тот, что пришел после Отца, был похож на рыбу. Смотрел по сторонам своими желтыми выпученными глазами и, как рыба, с трудом открывал рот. И будто не слова произносил, а пускал пузыри. При нем в стране еще все шло по инерции, как у машины с заглохшим посреди дороги мотором, которая постепенно катилась вниз по наклонной. И народ словно обмяк при нем, и голоса все заглохли. В те годы страна походила на застоявшееся озеро, а народ - на пускающую пузыри полудохлую рыбу…

- …А следующий так кокетничал, что противно было смотреть. Кроме ямочки на подбородке и грамотной русской речи без какого-либо акцента, чем он так гордился, ему было нечем похвастать. Говорят, его женственные манеры остались еще с тех времен, когда он учился в России в хореографическом училище. При нем страна вдруг из застоявшегося озера превратилась в оживленный базар…

Торговали все - от профессора до дворника. Каждый что-то продавал, надувал другого, наживал деньги, открывал магазины. Дома превратились в магазины, магазины - в склады, склады - в цеха, цеха - в рестораны, рестораны – в гостиницы. Повсюду, чуть ли не на кладбищах, пооткрывали ларьки…

- …А следующий и вовсе был катастрофой! Ей-богу, дурной был на всю голову! Прямо, сумасшедший. …Носился целыми днями, будто за ним гонятся, торопясь, подмигивая, чуть ли не кувыркаясь, говорил на смеси двух языков – русского и азербайджанского, глотая при этом окончания слов, и сам, казалось, с трудом понимая, что говорит. Только и болтал, что о банях, компьютерах и оливковом масле, при этом ни одной новой бани не построил, компьютерную революцию не совершил, сбора урожая с олив, растущих вдоль дорог, не организовал… Так и удрал в машине «Скорой помощи», не реализовав своих мечтаний.

- …А этот, четвертый все твердил: «Народ, народ», вот и довел народ до ручки.

По городу ползли слухи, что за последние два дня уже четыре делегации отправились из столицы в далекую провинцию, чтобы привезти Отца Народа. Одна часть посланцев отправилась самолетами, другая - на машинах. Были в этих делегациях известные деятели искусств, старейшие академики, военные. Но они, по слухам, никак не могли уговорить Отца Народа вернуться в столицу…

- Это значит, - огорченно вздыхали люди, - что он совсем отвернулся от народа.

По телевидению весь день зачитывали адресованные Отцу Народа взволнованные телеграммы целых коллективов, выдающихся деятелей науки и искусств, ветеранов труда, в которых умоляли его вернуться в столицу и спасти страну, вывести ее из глубокого кризиса.

Люди слушали эти письма и говорили, что Отец Народа специально не возвращается, чтобы народ, кричавший на площадях «Свобода! Свобода!», оценил все то, что натворил по собственной глупости, и, если сумеет, сам распутал этот тугой узел.

Им возражали на это, что мол, Отец, живущий после отставки в дальнем селе, почувствовав, что народ предал его забвению, раз и навсегда отказался от неблагодарных соотечественников, и нет никакого смысла ждать его…

- Да и зачем Отцу Народа возвращаться в эту маленькую бурлящую страну, разоренную и пришедшую в запустение после правления партии «Свобода», чтобы начинать все заново? - сомневался народ. – Каково ему видеть разрушения в стране, развитию и благоденствию которой он отдал лучшие годы своей жизни, здоровье, длительное время занимая руководящие посты в Советском Союзе?

Эти беспокойные слухи о прибытии Отца все ширились, достигнув регионов страны, а в столице от долгого ожидания нарастало напряжение.  Телевидение в новостных выпусках ежечасно сообщало об усугубившемся положении на фронте, о том, что исчерпаны последние запасы зерна и муки, а оставшихся не хватит даже на то, чтобы обеспечить хлебом жителей города на завтрашний день, о нехватке горючего, и, как следствие, перебоях в работе морского, железнодорожного, воздушного транспорта, и машинах, заглохших на обочинах дорог. Все это походило на огромных, мертвых рыб, выброшенных волнами на берег. Политические обозреватели и юристы говорили о тупиковой ситуации, плачевных итогах деятельности прежней власти, называли действия правящей партии преступными, чем усугубляли и без того стремительно растущую тревогу в народе…

- …За последние годы в город прибыло много беженцев из оккупированных территорий. Они долго жили в антисанитарных условиях, в шатрах, на морозе, что привело к распространению в городе остро-респираторных заболеваний. Но ни больницы, ни министерство здравоохранения не располагали средствами, чтобы закупить за рубежом лекарств для борьбы с эпидемией. Было ясно, что если так пойдет и дальше, в самое ближайшее время все население страны окажется перед серьезной угрозой…

- …Утрачена четверть наших территорий…

- …Природные ресурсы распроданы по бросовым ценам…

- …В регионах накаляется криминальная обстановка… Сельское хозяйство пришло в упадок…

-… Надвигается голод. В городе заканчиваются запасы муки, их хватит всего на два дня…

- В южных регионах страны произошли вооруженные столкновения между населением и военными. Есть раненые и убитые…

- …Страна перед угрозой раскола! Малочисленные народы, долгие годы дружно живущие в этой стране, поддавшись на провокации врагов, дестабилизируют политическую ситуацию…

- …И если в этой ситуации, не приведи Бог, Отец Народа не приедет в столицу, откажется вызволить нас из кошмара, в котором мы все оказались, что станет с этой страной, с этим несчастным народом?! Кто возглавит этот несчастный народ, ежеминутно все глубже погружающийся в темную пучину хаоса? – печально вопрошали люди.

…Лишь под вечер следующего дня местное телевидение сообщило, что после долгих уговоров Отец Народа, наконец, дал согласие приехать в столицу. Сообщалось, что завтра во второй половине дня он прибудет в столицу самолетом…

Эта новость немного успокоила город. Напряжение спало, стихли разговоры, вот уже два дня будоражившие город. А может, люди просто устали…

 

***

…Назавтра в городе царил переполох - всюду готовились встречать Отца, после стольких лет возвращающегося в столицу. Народ без конца стекался в аэропорт, находящийся далеко за пределами города.

Люди готовились достойно встретить его. Спешно увеличивались его фотографии, оставшиеся еще со времен его правления, и вывешивались по всему городу, рисовались его цветные портреты на огромных полотнах, расписывались транспаранты с лозунгами «Слава!», «Да здравствует!», на улицах, фонарных столбах и балконах прилегающих к дорогам зданий развешивали национальные флаги и праздничные гирлянды…

Ближе к полудню расположенный вдали от города аэропорт был, по слухам, переполнен людьми. В центр аэропорта согнали жертвенных баранов, которых должны были заколоть у ног Отца, в стороне, неподалеку от посадочной полосы, стояли люди с цветами и транспарантами, на которых было написано: «Да здравствует Отец Народа!», «Приди, спаситель!», «Да будут благословенны дороги, по которым ты идешь!»

А к вечеру, говорят, народу в аэропорту стало вдруг в десять раз больше, двухэтажное здание аэровокзала было переполнено, толпа тянулась от аэропорта вдоль дороги, ведущей в город.

И едва в воздухе появился самолет, в котором летел Отец Народа, толпа в один голос радостно закричала…

Самолет сделал круг над аэродромом и медленно пошел на посадку.

Говорят, при виде идущего на посадку самолета толпа кричала, аплодировала. Самолет медленно ехал по посадочной полосе, рассекая туман от бесчисленного количества петард.

Развернувшись на посадочной полосе, самолет, наконец, остановился, дверь его открылась и появилась могучая фигура Отца…

Под суровым взглядом его усталых глаз в тот же миг, по рассказам очевидцев, петарды погасли, шум толпы затих.

Отец немного постоял на трапе, впереди встревожено выглядывающих из-за его спины телохранителей, взглянул на стоящих внизу людей с цветами, его портретами и транспарантами, не улыбнулся, как это бывало раньше, не помахал рукой, а подняв голову посмотрел на небо…

«Будто, он соскучился по родному небу…» – говорили некие.

Рассказывали, что Отец стоял, подняв серые глаза к небу, вот уже несколько дней затянутому серыми тучами, простоял несколько минут, а в аэропорту воцарилась мертвая тишина.

Люди клялись, что тучи, который день застилающие небо над столицей, под гневным взглядом Отца расступились, как ворота легендарной крепости, и с угасающими лучами вечернего солнца на город опустилось умиротворяющее тепло.

А потом, говорят, Отец медленно, словно нехотя сошел по трапу, поднялся на украшенную бордовыми коврами трибуну, стоящую перед посадочной полосой, и оттуда некоторое время, молча, строго смотрел на людей…

- Трудно было выдержать его суровый взгляд, - делились потом впечатлениями очевидцы, которые несколько дней после встречи все еще не могли прийти в себя, - он смотрел на нас, и, казалось, земля уплывает из-под ног, и ноги сами несут нас к нему… Будто сама земля тянула нас к нему…

Говорят, Отец после долгого молчания наклонился к микрофону и спокойно произнес:

- Да здравствует свобода!..

Поначалу народ опешил, собравшиеся изумленно переглянулись, а потом, вздохнув, голосом полным страха и тревоги, тихонько откликнулись:

- Да здравствует…

 

 

Часть II

 

 

 ...Известный психиатр Н. Вейсов проснулся, как обычно, еще затемно, чувствуя, как от духоты у него заложило уши.

Он долго ворочался в постели, стараясь вспомнить увиденное во сне, но восстановить удалось только отдельные обрывки. В эту ночь он снова проснулся в самый страшный момент ночного кошмара, когда, с трудом добравшись до дверей квартиры, он прислушивался к тихому шуму, доносящемуся из темноты нижних этажей подъезда...

 ...Эти сны снились профессору, чуть ли не каждую ночь. За последние месяцы он научился выныривать из своих снов в самые отчаянные, смертельно удушающие мгновения, как, оттолкнувшись от дна, выныривают из темных морских глубин.

А в последнее время профессор довел это свое мастерство до совершенства. Ему с такой легкостью удавалось просыпаться в самый опасный миг сновидений, что он уже не терялся в такие минуты, а нарочно не спешил, аккуратно отдирал налипших на тело, словно мокрые водоросли, змееподобных существ и складывал их для исследования в колбу, которую носил для этих целей в портфеле. Если же во сне он попадал в безжизненную, ветреную пустыню, то вместо того, чтобы кричать от ужаса, спокойно садился, поджав ноги, на один из пригорков из мелкого песка, и неторопливо старался вспомнить, как, откуда, и каким образом он попал сюда. Или же, включив свет, заводил беседу с вором, каким-то манером, под покровом ночи прокравшимся к нему домой и кошмарной тенью прячущимся за шкафами и занавесками, уверяя того, что в доме нечего украсть, кроме старой мебели и пыльных книг, после чего вежливо выпроваживал его.

Но бывало, что профессору не удавалось контролировать ход событий в сновидениях и ледяные тиски страха сковывали его тело, пронизывая его холодными разрядами ужаса. В такие минуты профессор, поняв, что следует немедленно покинуть сон, затаив дыхание, терпеливо ждал, пока разрывающееся от ужаса сердце не успокоится, и тогда тело его, полное жажды жить, вырывалось из сновидения как пуля, выпущенная из пистолета... После таких сновидений приходилось долго ворочаться в постели, убеждая себя, что это всего лишь сон и явившиеся ему кошмары лишены какой-либо физической силы, и, в конце концов, убаюканный не таящей никакой опасности тишиной своей маленькой, одинокой комнаты, он засыпал.... Однако после этих снов все приобретало новый, доселе сокрытый смысл, вещи, словно, раскрывались ему с новой стороны, заиграв другими цветами …

Эти сновидения вносили некое разнообразие в монотонную, полную будничных забот, одинокую, серую жизнь профессора, как бы наполняя ее новым, тайным смыслом. Если же ему долго ничего не снилось, профессор впадал в уныние, скучал по бесконечным просторам сна, вызывавшим в теле трепет страшными тенями...

По вечерам он тщательно готовился к погружению в этот бесконечный, не имеющий ни дверей, ни адресов, таинственный мир. Иногда в процессе работы, или прогуливаясь по зеленым дорожкам аллеи напротив их дома, он ловил себя на том, что тоскует по еженощно сменяющим друг друга снам, и с нетерпением ждет, чтобы поскорее наступил вечер. А с наступлением вечера профессор, торопливо поужинав, закрывался в кабинете, часами копался в своей старой библиотеке, где хранились собранные им когда-то старинные книги и рукописи о снах, видениях и мистике сновидений, выискивая в них описания жутких, невероятных событий, когда-то происходивших в мире, затем, отряхнув с книг пыль, ложился в постель, включал настольную лампу и при слабом свете залпом прочитывал их. Часто в очках, с упавшей на грудь книгой, он неведомыми путями, извилистыми тропами, сквозь мрак и плотный туман медленно погружался в глубокий сон...

Еженощная подготовка ко сну стала своеобразным ритуалом, и он, чуть ли не задыхаясь от любопытства, ждал очередного сновидения, которое, не всегда дарило желанные ощущения.

К примеру, несколько месяцев назад профессор перед сном прочитал о людоеде по имени Губар, жившем в конце прошлого столетия в России, и в одной из дальних сахалинских тюрем подговаривавшим заключенных к побегу, которых затем заводил в снежную глушь Тайги и съедал под вой метели, а затем возвращался обратно. Несмотря на то, что в тот вечер профессор долго разглядывал на пожелтевших страницах книги портрет людоеда с наполовину остриженной головой и отвратительным, звероподобным лицом, в ту ночь ему приснилась умершая несколько лет назад жена... Она сидела на кухне и почему-то, молча глядя на него, с упоением чесала дрожащими руками голову, вылавливая среди поредевших волос разноцветных вшей, бросала их на стол и убивала с безумным смехом и визгом...

После той ночи профессор долго не мог прийти в себя... По ночам он с ужасом прислушивался к шорохам в коридоре или темной кухне и до утра не мог сомкнуть глаз. Он ворочался до рассвета в одинокой постели, не понимая, что за тайну заключал в себе этот, не поддающийся никакому объяснению, сон.

А в последнее время сны стали уводить профессора в еще более странные местности. Как-то раз он очутился на берегу свинцово-штормового моря... Среди огромных сизых волн к берегу причалил большой корабль. Сквозь шум бушующего моря до него доносились стоны людей, перетаскивающих с берега на огромный корабль какие-то непонятные ящики... Тогда профессор не решился приблизиться к исполинского роста существам, руководившим этой странной погрузкой, чтобы выяснить, что здесь происходит.  Затаившись за скалами, где ветер срывал с него одежду и забивал горло пригоршнями песка, он долго наблюдал за ними. А недавно...

...Тошнотворная волна ужаса накатывала всякий раз, когда профессор вспоминал этот сон. Что с ним происходило до этой серии снов профессор забыл напрочь, но сами сны, продолжающиеся из ночи в ночь с логической последовательностью, помнил во всех деталях.

Все началось с того, что в одном из снов он, по какой-то непонятной причине, стал преследовать какого-то совершенно незнакомого ему человека... Профессор, в какой-то момент сна напавший на след незнакомца, то обливаясь потом лазил с дрожащими от ужаса коленями по темным чердакам, петлял по пустынным закоулкам,  выслеживая свою жертву, то прятался за машинами, то терялся, смешавшись с толпой, и, задыхаясь от волнения,  караулил его, а то, дрожа всем телом, расспрашивал о нем прохожих... Но самым странным в этом  было то, что человек, которого он так упорно преследовал, и сам, казалось, выслеживал кого-то... Страшной тенью он крался по темным коридорам, прятался за дверьми, выглядывал из-за углов...

Профессор потянулся, повернулся на левый бок и вдруг понял, по какой причине он следил во сне за этим незнакомцем, и почему до смерти боялся попасться ему на глаза.

В ту ночь профессору пришлось приложить все усилия, чтобы кое-как с трудом выбраться из этого сна в его самый напряженный и опасный момент...

...Преследуемый, одетый в серую куртку, входя в старинное здание президиума Академии Наук по улице Истиглалийет, вдруг, неожиданно остановившись, внезапно обернулся и взглянул на профессора, наблюдавшего за ним, притаившись за газетным киоском на противоположной стороне улицы...

...Стремительно вырвавшись в ту ночь из того сна, профессор никак не мог избавиться от непостижимого ужаса, в который ввергло его лицо преследуемого им человека в серой куртке... И теперь при одном воспоминании у него участилось дыхание, тело покрылось холодным потом, он закутался в одеяло, чтобы унять озноб, и попытался вспомнить продолжение сна.

Увидев профессора, незнакомец не вошел в здание. Спустившись по мраморным лестницам, он стал приближаться к тому месту, где прятался профессор. Проснувшись, профессор почувствовал, что ужас испытанный им во сне остался с ним и наяву, он обуревает его тело, клубится клочьями сумеречного тумана над его кроватью...

Помнится, тогда он по обыкновению долго ворочался в постели, потом, встав, включил все лампы, но ужас сна не оставлял его до самого утра. В ту ночь, распахнув все окна, он до самого рассвета старался заглушить доносящимся с улицы шумом редких машин мертвецкую тишину своей маленькой квартиры. Лежа на спине, он старался вспомнить лицо человека в серой куртке, но память упорствовала, и от того, что он не сумел запомнить ни одну черту лица, которое видел так близко, ему стало не по себе… Он почувствовал, как пронзительно звенит в ушах и прислушался, как ворочаются холодные массы липкого страха, притаившегося у него под грудной клеткой… 

С той памятной, кошмарной ночи все осложнилось еще больше и события начали принимать совершенно иной оборот. Теперь во снах преследовали уже самого профессора... И преследователем был тот самый - в серой куртке...

«Самым ужасным и пугающим было то», - думал профессор с бешено колотящимся сердцем, - «что события, происходящие в этих снах, развиваются по удивительно последовательной логике, и каждый следующий сон начинается с того места и момента, в который он выскочил из объятий сновидения в прошлую ночь, таким образом, каждый сон являлся продолжением предыдущего». 

Но самое странное, - сказал он себе, переворачиваясь на другой бок, - что сны последних ночей стали существенно отличаться от тех, что он видел до сих пор... В последние ночи он стал ощущать во сне температуру воздуха, аромат деревьев, запах его собственного тела, вспотевшего от быстрой ходьбы, упругость почвы под ногами, одним словом, все самые мелкие, несущественные детали...

К примеру, во вчерашнем сне профессору удалось каким-то чудом разглядеть шрам на правой щеке своего преследователя, почувствовать круглую, похожую на пуговицу, железку, на которой он поскользнулся в темноте, добегая до своих ворот, а свернув во двор, он почувствовал доносившийся с четвертого этажа запах ремонта – пахло краской и чем-то еще. На мгновение ему показалось, что все эти воспоминания и ощущения сохранились в его памяти не из снов, а из какой-то непостижимой реальности, в которую он время от времени погружается.

В одной из соседних квартир что-то с грохотом рухнуло на пол и, потирая глаза, слезящиеся от бессонницы последних дней, профессор подумал, что эти сны день ото дня меняются с какой-то неведомой ему, странной закономерностью, словно совершенствуясь в некой четкой последовательности, и тем самым словно куда-то увлекают его, но куда? Инфернальное содержание снов, аккуратная последовательность, с которой сменялись события, все говорило о том, что профессор превращается в заложника какого-то таинственного пространства, непостижимого пласта другой реальности. Реальность этой местности, материальность зыбких видений, напоминающих мираж, говорили о том, что это пространство находится гораздо дальше, чем профессор мог себе представить, в другой плоскости, в другом измерении, где царят свои правила и законы…

Из ночи в ночь, по мере того, как во снах проявлялось все больше и больше подробностей, его здоровье начало резко ухудшаться, и без того слабое сердце стало терять последние силы...

С началом этих кошмаров профессор забросил свою ночную «подготовку»: пластинку Моцарта еще неделю назад завернув в газету, чтобы не увидели соседи, и выбросил в мусорный ящик во дворе, проигрыватель подарил бедному соседу, живущему этажом выше. Несколько наиболее любимых старинных рукописей и книг, сложив в ящик, убрал подальше от глаз - в дальний угол стенного шкафа в коридоре. Теперь, чтобы восстановить нормальный сон, он стал прогуливаться по вечерам в небольшом сквере перед домом, к книгам и близко не подходил, по телевизору смотрел только развлекательные программы, пил перед сном успокаивающие настои, но ничего не помогало. Сны безжалостно застигали его еще в кресле перед телевизором, до того, как он гасил свет. Теплым туманом они обволакивали его тело и невидимыми крючьями подкрадывались из реальности.

...А этой ночью профессор проснулся уже после того, как во сне его сердце, можно сказать, остановилось, перед глазами потемнело, и он рухнул без сознания...

   Этот сон начался в его кабинете... Парень в серой куртке появился в тот момент, когда у профессора на приеме был больной... Он стоял в проеме двери, ведущей в коридор… Профессор сразу узнал его темно-бордовые туфли на высоком каблуке и серую, словно волчья шкура, куртку... Дверь кабинета вдруг сама собой приоткрылась, и профессор увидел знакомый серый силуэт. Человек в серой куртке осторожно оглядывался и с кем-то тихо говорил о нем. Оставив больного, профессор встал, быстро вышел в коридор и стал метаться в поисках незнакомца, но тщетно - преследователь уже исчез... В следующий раз профессор увидел его уже после работы. Тот стоял на трамвайной остановке напротив клиники... 

...Нервно постукивая зонтом и чувствуя скребущийся под сердцем страх, профессор дождался трамвая, а потом уголком нервно дергающегося глаза всю дорогу видел, как преследователь сел в трамвай с задней площадки и как мелькает в толпе пассажиров его серая куртка. Все это отличалось от предыдущих снов своей чрезмерной реальностью и тем, что необычайно четко запечатлелось в его памяти. Сойдя на своей остановке и следуя сюжету последних снов, профессор долго прятался в темных переулках за деревьями от неизвестного, преследовавшего его, как тень, и уже у дверей квартиры надолго задержал дыхание и проснулся, судорожно хватая ртом воздух...

Перебирая в памяти эти сновидения, профессор обратил внимание на то, что с каждым разом он все глубже погружался в них, сны, словно трясина, засасывали его, сковывая все тело, все больше и больше мешая его пробуждению...

В отличие от предыдущих снов, теперь профессор не мог просыпаться в нужный момент - сон будто замедлял его действия, задерживал его… Теперь, задыхаясь, он добирался до входа в подъезд гораздо позже, и к тому моменту бывал слишком обессиленным для того, чтобы быстро подняться по лестнице, затем терял время у дверей, а после пробуждения ему все трудней становилось успокаивать замершее от страха сердце.

А в последнем сне, когда профессор, пробежав по темным переулкам задыхаясь от волнения, добежал до дверей и дрожащими руками шарил по карманам в поисках ключей, с нижнего этажа донесся шум приближающихся шагов его преследователя. Через минуту кто-то стоящий за его спиной опустил на его онемевшее от ужаса плечо тяжелую руку…

- Это значит, - подумал профессор, переведя дыхание и пытаясь привести в порядок свои мысли, где причудливо смешалось призрачное и реальное, - что с каждой ночью его сны с какой-то непонятной закономерностью меняются... и приближается нечто опасное, неотвратимое... Откинув одеяло, он подумал, что приближающееся нечто – это, по-видимому, сама смерть. В одну из этих «гонок» человек в серой куртке наконец нагонит его, зажмет ему рот своими стальными руками и навсегда остановит его и без того больное сердце...

Профессор почувствовал, как от этой мысли сердцебиение участилось и подумал, что единственный выход из этой безжалостной смертельной ловушки –  решиться, собрать всю волю в кулак, в самый подходящий момент сна подойти к незнакомцу и, используя все свои профессиональные навыки общения, опыт, накопленный за долгие годы лечения людей с психическими расстройствами, попросить прощения за то, что следил за ним в предыдущие сны, объяснить, что причины этой бессознательной слежки не известны и ему самому, что это просто ужасное недоразумение, разорвав тем самым заколдованный круг этих снов...

Прошлой ночью во сне профессор собирался выполнить задуманное, но с самого начала сна ему не удалось стряхнуть с себя ужас, охвативший его, едва в коридоре за приоткрытой дверью показался темный силуэт и послышался тихий шепот человека в серой куртке. Он оцепенел так, что не нашел сил даже выйти из комнаты. И в конце рабочего дня снова был вынужден, как всегда, пойти на остановку напротив клиники, встретить там человека в серой куртке, а затем, спасая свою жизнь, продолжать скрываться от его настойчивого преследования и прятаться по тем же темным переулкам, скользя на булыжниках, спотыкаясь в густой роще о корни деревьев и хромая ...

Маятник настенных часов пришел в движение и тихо, чтобы не нарушить тишину, пробил восемь раз.

... Поднявшись с постели, профессор набросил на плечи халат. Пульс слабел и исчезал, как перестук колес уходящего поезда. Он достал из ящика свои таблетки от сердечной недостаточности и положил одну под язык. Закутавшись в одеяло и волоча ноги, он вышел на балкон и долго расхаживал, вдыхая всей грудью прохладный воздух. Солнце давно взошло, но небо было покрыто такими плотными, непроницаемыми облаками, что было трудно разобрать, где оно. Внизу соседи со стеклянной тарой в руках выстроились в очередь возле машины, продающей молоко.  Профессор, облокотившись о перила балкона, подумал, что сам погрузил себя в темные запутанные лабиринты снов. Своими настойчивыми исследованиями снов… Прижавшись лбом к дверному стеклу, он оглядел свою укромную комнату: одинокую постель, выстроившиеся вдоль стен книжные полки, покрытые пылью книги, письменный стол, настольную лампу, оставшуюся включенной с ночи...

Убогая маленькая комната больше напоминала исследовательскую лабораторию, чем жилье человека...

...Эксперимент окончен, - подумал профессор, оглядывая комнату, - результат налицо...

 

***

...Шумные, как всегда коридоры клиники, казалось, жили своей жизнью, отдельной от тихих улиц еще спящего города...

  Стараясь избежать лишних встреч и приветствий с натянутой искусственной улыбкой, профессор торопливо пошел в самый дальний конец полутемного коридора, где находился его кабинет. Закрыв двери, он некоторое время стоял, прислушиваясь к звукам в коридоре. В коридоре было тихо…

Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, достал из шкафа и надел белый, накрахмаленный халат, и снова вспомнил умершую три года назад жену. После ее смерти халат профессору стирали больничные нянечки, но, несмотря на это, он каждое утро, натягивая халат, по привычке вспоминал жену. Так же по укоренившейся за много лет привычке профессор тщательно вымыл руки, причесался перед зеркалом, висящим над умывальником, и собрался приступить к рассмотрению медицинских карточек, оставленных вчера на столе.  Немного погодя раздался тихий стук в дверь, и в дворовом проеме появилась голова девушки-регистраторши в белой шапочке.

- Доброе утро, профессор...

- Доброе утро, - буркнул он, не поднимая головы, и, подойдя к столу, стал разбирать бумаги, оставленные со вчерашнего дня.

- Кто-то звонил вам, профессор. Он назвался, но я не расслышала имени. Спрашивал, во сколько вы сегодня принимаете. Я сказала...

- Правильно сделала, - все так же, не поднимая головы, ответил профессор и, надев очки, стал по одному просматривать медицинские карточки, в надежде, что девушка, наконец, оставит его в покое и уйдет. В последнее время бодрые, улыбчивые лица коллег, их быстрая походка, громкие голоса почему-то вызывали у профессора острое и ничем непреодолимое раздражение.

Она еще немного постояла в дверях кабинета, глядя на профессора, потом ушла, закрыв за собой дверь. Немного спустя из коридора донесся ее истерический смех.

- В последнее время у людей, даже у известных специалистов, долгое время проработавших в этой центральной психиатрической клинике, начали появляться некие странности в поведении, совершенно не вяжущиеся с их возрастом, характером, - подумал профессор и вспомнил, как позавчера главврач вдруг заперся в своем кабинете, весь день никого к себе не впускал, на стуки в дверь и звонки по селектору не отзывался, а в конце рабочего дня  вдруг вышел из кабинета весь побледневший, и, как ни в чем не бывало, отправился домой, бросая вслед встречавшимся ему в коридоре очень нелестные замечания.  Вспомнил еще и то, что не далее, как вчера заведующий отделением психотерапии - пожилой профессор облачился в смирительную рубашку, да еще умудрился каким-то образом обвязать себя толстой веревкой...

- Да, сотрудники клиники, кажется, постепенно становятся похожи на своих пациентов... - подумал профессор и, взяв одну из пожелтевших историй болезни, стал читать: «Возраст - двадцать семь лет, первичный диагноз: легкая форма психопатии, симптомы: разочарованность в жизни, злопамятность, тяга к одиночеству».

... Он взял другую карточку:

«Возраст: сорок три года, первичный диагноз: тяжелая форма психопатии, симптомы: разочарованность в жизни, мания преследования, общая агрессивность, тяга к одиночеству».

... В дверь тихо постучали.

- Прошу... - профессор, как попало сложил карточки, и взглянул на часы. Было десять минут десятого.

...В кабинет вошел худой, невысокий, пожилой мужчина, благообразного вида, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, напоминающий докторов царской эпохи. Молча просеменив к столу, он встал напротив и устремил на профессора взгляд маленьких глаз.

- Вы записаны на прием? – спросил профессор, подняв очки на лоб.

Вместо того, чтобы ответить на вопрос профессора, мужчина положил на пол забитый до отказа портфель, сел в кресло напротив и, глядя на профессора голубыми глазами, сказал знакомым голосом:

- Разрешите представиться, академик Сираджов. Джамал Сираджов… - мужчина, не вставая, протянул профессору маленькую руку.

...Лицо этого человека определенно показалось профессору знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он видел его.

- Очень приятно, - ответил профессор, пожимая холодную, как лед, руку академика.

- Я пришел к вам не как пациент, – сказал старик и покраснел. Я пришел к вам… как коллега, мне было нужно поговорить…

- Слушаю вас, – сказал профессор, поправив очки и разглядывая аккуратно подстриженные ногти посетителя.

- Я, как и вы, человек науки. Но я в отличие от вас больше теоретик, чем практик, – сказал он и замолчал. По его лицу скользили тени вины и терзаний, и угадывалось волнение. - Я занимаюсь философией...  Преподаю в университете...

Профессор, слушая его, перебирал на столе карточки, ища историю болезни с фамилией академика, но так и не нашел ее. Она оказалась у академика. Он достал ее из портфеля и положил на стол перед профессором.

- Мне сказали, что без карточки вы не принимаете, вот я на всякий случай и взял ее.

Профессор придвинул к себе историю болезни: «Сираджов Дж.Н., 1918 года рождения, первичный диагноз: маниакально-депрессивный психоз, симптомы: мания преследования и беспричинные тревоги, склероз».

- Профессор, - снова заговорил академик и попытался придвинуть свой стул ближе к столу, но не сумел - его рукам, напоминающим руки пианиста, не хватило на это сил. - Я прошу вас, не относитесь ко мне как к больному. Я не лечиться пришел к вам. Я пришел к вам, как к умному человеку, единственному специалисту, который сможет понять меня, помочь мне...

 От этих слов у профессора защемило в груди.

- Поймите меня правильно. Мы оба ученые... - академик заговорил торопливо. - Вы занимаетесь психикой людей, я - их поведенческими моделями. Наши специальности в чем-то родственны.

- Не волнуйтесь, - проговорил профессор, поправив очки, - прошу вас, рассказывайте.

...Эти слова словно успокоили старого академика, он провел рукой по редким волосам, молча, нерешительно посмотрел на профессора, а потом тихо сказал:

-  Профессор, я попал в западню...

- В каком смысле?  - спросил профессор и механически вновь вернулся к истории болезни академика.

- Мне сняться кошмары, профессор, - сказал он и на этот раз посмотрел ему в глаза так, будто сейчас должно произойти что-то ужасное...

- Видеть кошмары – обычное дело для нас, дорогой коллега, не стоит так беспокоиться из-за этого, - с нервным смешком отозвался профессор.

- Вовсе нет, профессор, - заволновался вдруг академик. - Мне снятся какие-то ужасы... Просыпаюсь от собственных криков, в холодном поту и с замирающим от ужаса сердцем... А бывает, что и проснуться не могу... С колотящимся сердцем, задыхаясь от ужаса, я с огромным трудом вытаскиваю себя из сна... А потом пью лекарства, но ничего не помогает. В прошлом месяце, заходясь от крика в одном из таких снов, я получил инфаркт…

... Вот к чему приводят кошмары, - подумал профессор, слушая академика. - Вот и старость ученого. Истерический психоз. То же самое ждет и меня. А может, я уже дождался. Какой же сумасшедший признается в своем безумии?!

В последнее время, наверное, и он, как и все сотрудники клиники, постепенно начал походить на своих пациентов......Академик совсем разволновался... Он говорил так, будто бился в предсмертном ужасе.

-...Жена почти каждую ночь вызывает «скорую помощь». Врач приезжает, слушает мое сердце и смотрит так, будто видит меня в последний раз... Я боюсь, профессор, - проговорил Сираджов и замолчал. –Я боюсь, профессор, - повторил он и задрожал.

Взглянув в маленькое, напоминающее детское, лицо академика, затем, переведя взгляд на его щуплые, похожие на птичьи лапки, руки, профессор сказал:

- Успокойтесь, дорогой, не спешите. Здесь, слава Богу, вам нечего бояться... Страх - это нормальная реакция, вызванная чрезмерной умственной деятельностью, нервным перенапряжением, утомлением или глубокой депрессией. Не надо себя пугать, в этом нет ничего необычного. Примете курс успокоительных и транквилизаторов - и все как рукой снимет.

- Это не болезнь… - сказал академик и, почему-то подняв портфель с пола, положил его на колени, добавив. - За мной следят, профессор...

Профессору от этих слов стало не по себе, но, не подав виду, он переспросил:

- Следят?..

 Академик утвердительно кивнул головой...

- Можете сказать, как давно вам снятся эти сны?..

- Как давно? – переспросил академик, словно очнувшись ото сна, задумался, что-то подсчитал в уме и ответил:

- Месяца три-четыре... - Он хотел еще что-то добавить, но промолчал, задумчиво посмотрев на профессора.

Профессор почувствовав, что трепещет от каждого слова академика, попытался взять себя в руки.

- Можете рассказать, что именно вам снится? Что именно пугает вас? – профессор, почувствовав, что по телу словно пробежал электрический разряд, помолчал и через некоторое время добавил. – Вы знаете его?

...Казалось, академик давно ждал этого вопроса. Он приблизил лицо к профессору и тихо, словно боясь, что его подслушают, прошептал:

- Я никак не могу увидеть его лицо...

- Значит, вы не знаете его... – сказал профессор, чтобы выиграть время, а сам в это время внутренне метался, проводя кошмарные параллели между переживаниями академика и собственными снами, - Вы кого-нибудь подозреваете?.. Допустим, возможно, когда-то, пусть даже в молодости, вы кого-нибудь обидели или задолжали кому-то…

Академик молча смотрел на профессора мутным взглядом, словно не понимая или не слыша его слов.

- Такое могло быть, коллега?.. - повторил профессор, понизив голос, гоня от себя тревожные мысли, один за другим приходящие в голову, и жирно подчеркнул в карточке академика фразу «маниакально-депрессивный».

- Нет, этого быть не могло... - ответил Сираджов, словно смутившись.

- Вы можете пересказать свои сны во всех подробностях?.. Хотя бы один….

- Могу...- ответил академик, пожав плечами, и, задумавшись, продолжил со странной печалью:

-На самом деле все они одинаковы… - сказал он, будто испугавшись собственных слов.

После этих слов академика профессору стало совсем не по себе и, достав из ящика стола трубку, он набил ее табаком и зажал в зубах.

- Расскажите, пожалуйста, – сказал он и прикурил от зажигалки.

Весь страх, обуревающий академика, в одно мгновение сконцентрировался в его потемневших зрачках, на его лице заиграли тени.

- Я всегда вижу его на трамвайной остановке... - начал он. - Он стоит на остановке среди людей и притворяется, будто разговаривает с кем-то, но на самом деле наблюдает за мной... я же вижу... иногда он краем глаза посматривает в мою сторону...

От этих слов сердце профессора замерло, а потом забилось со странной поспешностью. Ничем не выдав своего волнения, он глубоко затянулся трубкой и закашлял, поперхнувшись дымом. Кашель профессора не нарушил ход мыслей академика. Он говорил неспешно, отрывистыми фразами, уставившись перед собой так, словно видел все, о чем рассказывал, а иногда, вдруг, словно споткнувшись о некую фразу, замолкал. Будто забывал или не решался говорить дальше. Казалось, ему было холодно, его била дрожь. Он сидел, съежившись, не зная куда деть руки, то прятал ладони под мышки, то сжимал их между худыми коленями и дрожал, как человек, у которого жар – высокая температура.

- ... Я вижу его в толпе... - Он замолчал и растерянно посмотрел на профессора.

- Продолжайте... Значит, он исподтишка наблюдает за вами...

- Он всегда стоит на одном и том же месте и всегда с кем-то тихо переговаривается... Причем, я знаю, что он говорит обо мне... Потом подъезжает трамвай, я сажусь в него... Он тоже... но всегда едет стоя и всегда позади. И всю дорогу не сводит с меня глаз... – рассказывал академик, дрожа от охватившего его ужаса.

От этих слов у профессора потемнело перед глазами, а через несколько минут голос академика перестал доноситься до него, и он почувствовал, как все его тело холодеет, как холодело в предсмертном ужасе несколько лет тому назад, перед тяжелой операцией. Профессор выбил пепел из погасшей трубки в пепельницу и почувствовал, как дрожат его руки.

- Вы всегда видите одно и то же?.. - профессор снова раскурил трубку и ощутил, как дрожат его пальцы. Он спрятал руки в карманы халата.

- Одно и то же, одно и то же... Я не знаю, куда мне деваться... Потом я выхожу, и он выходит… - академик рассказывал все это дрожащим голосом, бледнея от волнения, -  И всегда на последней остановке, в темноте узких улиц он идет за мной, словно тень... Ждет случая остаться со мной один на один... Я, умирая от страха, пытаюсь оторваться от преследователя в темноте, играя с ним в прятки, кружу вокруг дома, чтобы он не понял, где я живу. И очень боюсь, профессор. Этот страх, словно пробку вбили мне в горло... Я, то прячусь за деревьями густой рощи, то плутаю в узких тупиках, а он знает, он все в точности знает…

Академик подробно пересказывал сегодняшний сон профессора. То, как спасаясь от преследований незнакомца в серой куртке, он кидался в безлюдный подъезд, как, задыхаясь и перепрыгивая через ступеньки с колотящимся сердцем торопливо поднимался по лестнице вверх, а добежав до дверей своей квартиры, начинал дрожащими руками шарить в карманах в поисках ключа…

Рассказывая свой сон, академик окончательно расстроился. Он походил то на испуганного ребенка, то на психопата - глаза его то расширялись, то сужались, превращаясь в испуганные точки...

Профессору почудилось, что дрожание губ академика отчего-то передалось его векам. Он ощутил давно забытое мелкое подрагивание в левом глазу.

- ...А этой ночью... - академик закашлялся, но продолжал говорить сквозь кашель, - ...он был совсем рядом, дошел до моих дверей и молча стоял за моей спиной, чтобы я не догадался, насколько близко он подошел ко мне... Я все нажимаю на звонок... он звонит, из квартиры слышен голос жены, а дверь все никак не открывается... а снизу уже доносятся его страшные шаги... тогда я начинаю обеими руками колотить в дверь, кричу, зову жену, слышу, как она подходит к двери, что-то говорит мне из-за двери, я не могу разобрать ее слов. - Академик замолчал, пытаясь проглотить судорожный ком, сводящий горло, - я плачу, кричу, что задыхаюсь, а жена говорит «погоди», «сейчас-сейчас», однако двери не открывает... Сердце уже готово разорваться, но дверь остается закрытой... - академик взмахнул дрожащими руками, стараясь наглядней представить эту картину, - и тут я почувствовал, как кто-то сзади положил мне руку на плечо... Я чуть там же не умер... - при этих словах мертвенная бледность покрыла лицо академика. - ... Я хочу крикнуть... позвать на помощь, но не могу, воздуха не хватает...

Академик закрыл лицо ладонями и, кажется, беззвучно заплакал.

...Профессор почувствовал, что он и сам сейчас заплачет. Он сделал усилие, кое-как взял себя в руки и стал со спокойным лицом слушать академика.

  На лице Сираджова отражалось страдание. Глаза запали, кончик носа пожелтел...

- Помогите мне, профессор… - Академик вдруг, словно очнувшись от какого-то оцепенения, вцепился в руки профессора. – Все, что я вам рассказал - это никакая не усталость. Это не результат нервного напряжения. Поверьте мне, я совершенно здоров. Это кошмарная западня, в которую я попал в своих собственных снах. Только вы можете мне помочь. Только вы можете вызволить меня из этой западни. Только вы… Я знаю. Я все знаю... Знаю, скольких людей вы избавили от болезненного страха, отключив некие участки их мозга...

- Я не понимаю, о чем вы? – профессор словно сам очнулся ото сна и, откинувшись в кресле, посмотрел на академика.

 - Мне сказали, что вы единственный специалист, который может добраться до подсознательной памяти своего пациента.

- Причем тут подсознание?.. – спросил профессор, но вспомнив, что сны генерируются при непосредственном участии подсознательной памяти, добавил, - то есть вы хотите сказать, что….

-Да, я именно это хотел сказать. Теперь все в ваших руках.

- Минуточку, у вас, скорее всего неверная информация, – перебил его профессор. – Я не занимаюсь подсознанием, – сказал он и отчего-то почувствовал себя виноватым перед гостем.

- Вы мне не верите, - тихо сказал академик и снова закашлялся. Потом удрученно и беспомощно взглянул на профессора. – Мне не к кому обратиться, кроме вас.

«Он кашляет от сердечной недостаточности», - подумал профессор.

- Во-первых... - сказал он, положив руки в карманы халата, - я не говорил, что не хочу помочь вам. Просто хочу, чтобы вы знали - невозможно проникнуть в подсознание и производить там нужные манипуляции. Я могу вам помочь только тем, что отключу подсознательную память, вот и все.

- Делайте все, что считаете нужным, - сказал академик, опустив голову, и тихо добавил, – только спасите меня, профессор...

- Вы хотите сказать, что...

- Да, да. Избавьте меня от этих ужасных снов. Умоляю вас... – сказал академик, глядя на него так, словно под его креслом сейчас разверзнется земля и он провалится вместе с креслом в темную, бездонную пропасть. - Они уведут меня во сне, профессор... – добавил он и покачнулся со странной легкостью, словно находясь во власти невесомости.

- Кто - они?..

Академик придвинулся к самому краю стула, чуть не касаясь коленями пола.

- Я должен открыть вам одну тайну, профессор... - словно не слыша вопроса, академик почти вплотную наклонился к профессору и зашептал: - Я знаю точно, эти сны - на самом деле не сны...

- Не сны?.. - переспросил профессор, глядя в глаза Сираджову.

Академик в эту минуту и в самом деле походил на сумасшедшего...

- Все, что я вам рассказал, профессор, на самом деле не сны, - сказал академик, многозначительно покачав головой. – Об этом я догадался по последним снам. Как бы вам это объяснить. Все это я, конечно, вижу после того, как засыпаю... но это не сон. Это... - академик на миг умолк, глаза его болезненно сверкнули и тут же угасли. - Это... начало пути, ведущего туда... - академик ткнул пальцем куда-то за спину.

- Куда - туда?..

- Туда... - повторил академик, глаза его расширились от ужаса, он снова всхлипнул. – На тот свет… Я не смерти боюсь, профессор, я... - он снова перешел на шепот, - боюсь заблудиться в страшных переулках тех снов... Время перехода на территорию Смерти во сне безгранично... Я боюсь навечно остаться в той темной, бескрайней бесконечности, где, умирая от страха, спасаюсь от своего палача... Вы меня понимаете, профессор?..

- Понимаю...

 Но профессор на самом деле ничего не понимал. Сны академика смешались с его собственными в странную картину, говорящую о существовании какого-то ужасного, непостижимого, таинственного мира, но профессор не мог даже представить себе, в какой форме и где было это, несомненно, реальное существующее пространство… ...

- Я осознаю, что это конец… Я знаю, рано или поздно, мне не вырваться из этих снов, - с тоскливой обреченностью сказал академик, - но меня пугает не это. Я боюсь заблудиться и навеки остаться в том пугающем мире…

Академик умолк, казалось, он выбился из сил, блеск в его глазах угас.

- Эти сны – есть сам Ад, профессор... - еле слышно проговорил он и посмотрел на профессора потухшим взглядом, словно прощаясь с ним.

...Трубка, оставленная профессором, дымила на столе прислоненная к круглой хрустальной пепельнице. Профессор молча смотрел на посетителя поверх съехавших на кончик носа очков.

- Вот уже несколько лет я работаю над одной темой... - академик говорил, глядя на дым трубки. – Теперь я понимаю, что меня втянули во все это из-за этого моего труда.… С самого начала работы я в таком состоянии... словно попал в какие-то сети, в капкан. В таинственный, опасный, невидимый капкан... Который месяц я не могу избавиться от этих кошмаров. В прошлом году я решил сжечь все эти записи, но так и не решился. Да и разве можно сжечь свои мысли, профессор?!

Он несколько мгновений растерянно смотрел на профессора, потом, устало вздохнул:

- В этой работе я затронул некоторые запретные темы касательно пространства, разделяющего тот и этот миры... Думаю, из-за этого и начались эти преследования...

- Запретные темы? - профессор с недоумением посмотрел на академика. – Что вы имеете в виду? - спросил он, чувствуя, что теряет голову в этой путанице. Для него уже не имело значения, нормален академик или болен. И от этого только сильней сжималось сердце...

...В глубине глаз академика мелькнул ужас. Взглянув на профессора, он ткнул пальцем вверх.

Профессор отложил потухшую трубку, потер холодными онемевшими руками лицо.

Кто-то тихо постучал, потом дверь скрипнула и открылась. В кабинет заглянула дежурная в белой шапочке.

- Профессор, здесь больные интересуются, будет ли сегодня прием?

Профессор несколько секунд непонимающе смотрел на нее, потом торопливо пробормотал:

- Нет-нет. Завтра, завтра...

 

***

 

Академик, выговорившись, молча сидел, устало откинувшись в кресле и уставившись в пол.

Профессор потер обеими руками лицо, пытаясь привести в порядок мысли. Его собственные сны за прошедшую неделю, сны академика, сумрачный, напоминающий преисподнюю, загадочный мир, словно и впрямь пытающийся навсегда затянуть его, этот разговор... Все смешалось…

Одно можно было сказать с уверенностью: академик, хоть и походил на безумца, все же совершенно здоров.

Его логика, страх, разговор, выражение глаз - все свидетельствовало о муках нормального человека.

И, кроме того, академик пересказывал его собственные сны, которые довели профессора до сердечной болезни. Вселить сейчас в сознание академика сомнения, значило бы вселить эти же сомнения и в собственное сознание...

Профессор мучительно размышлял, внимательно наблюдая за продолжавшим глядеть в пол академиком...

Слушая его все это время, профессор одновременно перебирал в памяти сотни прочитанных книг, материалов, статей, словом, профессиональную литературу - старую и новую, большую и малую – о подсознании, но не мог вспомнить, чтобы хоть где-то рассматривался случай, когда два лица попадали во сне в одно и то же пространство...

В памяти всплыла только маленькая заметка, прочитанная в одном из прошлогодних номеров журнала «Наука и жизнь» о двух сестрах, очутившихся во сне в одном и том же месте. Это можно было бы объяснить родством и обычным беспокойством. А чем объяснить этот случай?..

  Академик, все так же молча, смотрел себе под ноги.

- Вы можете описать того человека?.. - профессор встал, подошел к окну и раздвинул занавеси.

- Что, простите?.. - встрепенулся, словно пробудившись, академик.

- Я говорю о незнакомце, преследующем вас. Как он выглядит, молод он  или стар?..

- Он очень страшный... - сразу ответил академик, и в его глазах мелькнули искры надежды. - Лица его точно вспомнить не могу, вернее мне просто никогда не удавалось увидеть его лица… Я лишь помню, что роста он высокого, широкоплечий... На нем постоянно такая куртка… Сероватая клетчатая куртка…

При последних словах академика профессор почувствовал, как по телу разливается слабость... Он отвернулся к окну, пряча лицо от академика и, ощущая гул в ушах, прислонился лбом к стеклу. Может, быть, все-таки академик что-то путает... Это невероятно, неправдоподобно ... Этого никак не может быть...

Гул заполнил мозг, отдаваясь в ушах…

- Умоляю, профессор, не скрывайте от меня ничего! – Академик стоял за его спиной, пытаясь привести в порядок прерывающееся от волнения дыхание.  - Я же вижу, вы можете что-то сделать... Ничего не скрывайте от меня. Вы же обещали, сказали, что будете говорить со мной, как коллега.

Он ничего не мог сказать академику. Разговор врача с больным, как с товарищем по несчастью, не укладывался в рамки ни практики, ни теории психиатрии. Это не соответствовало врачебной этике и достоинству, более всего ценимыми профессором.

...Он обернулся, взглянул на академика, в его светло-голубые в солнечном свете глаза, в лицо с мелко подрагивающими морщинами. Он ничего не должен говорить академику... Это могло вконец расстроить и без того слабые нервы Сираджова.

Он обнял по-детски хрупкие плечи академика и усадил его на стул:

- Садитесь, мой дорогой... Давайте присядем, – сказал он как можно мягче, и усадил его на прежнее место, а сам, скрестив руки на груди, встал возле письменного стола.

Сейчас он обычными приемами успокоит его, отправит домой, а сам останется один на один с этими кошмарными снами здесь, в больнице, окруженный психически больными и, пожалуй, немногим отличающимися от них врачами...

Мысли опять путались... Ясно было одно: он жил нормальной, спокойной жизнью, пока однажды в собственном доме, в собственной постели неожиданно не провалился в очень глубокую, темную пропасть сна, и в этой пропасти, пожиравшей его своим мраком, оказался, кроме него, еще один человек - этот хрупкий голубоглазый академик...

Профессору было трудно говорить, в горле пересохло, язык распух. Он налил из стоящего на столе графина воды и, не предлагая академику, крупными глотками выпил весь стакан. Зазвонил селектор, звук которого прозвучал в тишине как пожарная сирена. Профессор снял трубку.

- Да?

- Коллега?! - послышался на другом конце голос главврача, напоминающий бас оперных певцов.

- Да...

- Это что еще за новости? Почему вы не принимаете больных?.. - голос главврача звучал так, словно он разговаривает лежа.

- У меня больной. Сложный случай...

- Насколько сложный?..

- Чрезвычайно сложный... - раздраженно ответил профессор.

- Ну что ж... Раз так.…  Дай мне знать, когда освободишься. - И главврач повесил трубку.

  Опустив трубку на рычаг, профессор посмотрел на академика.

- А теперь слушайте меня. Вам нужно немного отдохнуть и принять курс легких транквилизаторов. И было бы неплохо…

  - Значит, вы не верите мне, – перебил его академик, и устало взглянул на него, - а мне казалось, вы поймете... – Сказав это, академик умолк, будто спазм снова перехватил ему горло. Или это только показалось профессору?!  Он встал, взял свой портфель и, не дожидаясь ответа, сгорбившись, пошел к двери. Потом вдруг обернулся и спросил: - Профессор, вы знаете, какого цвета ад?.. Как на сером берегу сизого моря людей загоняют на серый корабль?..

Тщедушный, вконец расстроенный, он на мгновение застыл у двери, потом обернулся, поднял на профессора полные страха и муки глаза, затем молча вышел из кабинета и притворил за собой дверь.

После его ухода профессор долго стоял посреди кабинета, стараясь обрести утраченное равновесие. Надо было все обдумать: не спеша, терпеливо пропустить, как сквозь сито, последние месяцы, может, даже годы, все детально исследовать, перечитать довольно внимательно обширную литературу о сновидениях...

Он сел за стол и, схватившись руками за голову, попытался привести мысли в порядок, но лицо благообразного академика, стоящее у него перед глазами, не давало ему сосредоточиться.  

 

***

 

По противоположной стороне улицы проходила группа людей с национальными флагами в руках, распевая песню «Свобода»... Они, очевидно, направлялись к площади Свободы. Это были в основном небритые юноши в куртках и девушки-студентки, которые шли, смеясь и держа друг дружку под руки...

Чего они хотят, думал профессор, глядя сквозь мокрые стекла очков на эту шумную процессию...

И вдруг он с ужасом понял, что единственный, кого он хочет увидеть сейчас на этой грязной остановке напротив своей уродливой клиники, так это того неизвестного своего преследователя в серой куртке.

...Он расхаживал по лужам, подняв воротник пальто, и думал, что оба они - и академик, и он сам, наверное, больны. Видно у обоих тот самый старческий склероз, указанный в медицинской карточке академика. Мания преследования и опасности, склонность к одиночеству, ощущение страха...

- Страх - самое сильное и необходимое чувство, привязывающее человека к жизни, поддерживающее инстинкт самосохранения, очевидно, к старости достигает наивысшей черты... - думал профессор. - ...Чем старее становится человек, чем ближе он к смерти, тем крепче страх связывает его с жизнью.

Ему вспомнился нездоровый блеск в глазах академика, его совсем не старческие рыдания, вспомнились слова, которые тот произносил, тыча пальцем то себе за спину, то в потолок...

 Его собственное положение было еще сложней. Ведь академик хотел избавиться от своих снов, уничтожить, как он говорил, «канал сна» и жить спокойно, а сам он жаждал этих мрачных снов, как бы кошмарны и самоубийственны они ни были...

...Сномания... - подумал профессор. - Получается, что в отличие от академика, он не хочет жить спокойно. Не хочет, или не может?..

Не может... - подумал профессор, потому что ему давно уже тяжело жить в этой серой грязи, среди этих людей с одинаковыми лицами... Он попытался вспомнить, с каких пор овладела им эта «сномания» и понял, что это пришло несколько лет назад, после смерти единственного родного ему человека – его любимой жены. Он помнил, как после похорон жены вернулся в свою опустевшую квартиру, долго не мог переступить порог дома, как-то неожиданно покинутого женой, а потом весь вечер никак не мог согреться в холоде опустевшей квартиры... Потом он, не раздеваясь, лег, укрылся одеялом и долго тихо плакал, пока ему не удалось, наконец, уснуть. Вот с тех пор все и изменилось...

Ему приснилась жена, которую он только что похоронил на кладбище, расположенном на горе... Как и в прежние счастливые времена, жена сидела с ним на балконе, пила чай, а он смотрел с их теплого балкона на метель, воющую на улице, и чувствовал себя спокойным и счастливым...

С той ночи жена стала сниться ему по ночам... Тяжелая, длящаяся несколько лет болезнь иссушила жену, кожа на ее исхудавших руках свисала, напоминая клубочки ниток. Но во снах жена виделась ему с каждым разом все бодрей. Как, еще будучи здоровой, она готовила его любимые блюда, или напевая, легкими шагами расхаживала по дому...

Именно поэтому, кое-как перетерпев убогие дни, пропитанные горьким ароматом сиротства, вечерами он спешил домой. Он уже не ощущал ни холода, ни одиночества в доме. Едва дождавшись ночи, профессор устремлялся в полные покоя и тепла сны, на свидание с женой...

...Через какое-то время он стал испытывать в этих же снах неведомое в реальной жизни наслаждение... Начал чувствовать, как замкнутое пространство его маленькой квартиры вдруг непостижимым, каким-то сумасшедшим образом стало расширяться... Помнится, как-то во сне профессор, оставив жену на балконе, вернулся в комнату и вдруг оказался в неких чудесных покоях, о которых, проснувшись, вспоминал с каким-то странным удовольствием.  Вспомнил, как каждую ночь находил разные предлоги, чтобы уйти в этот сказочный дворец...  а оттуда в иные, еще более волшебные миры, где ему открывались картины беспредельных просторов...

И теперь профессор не мог точно вспомнить, когда, на каком из поворотов этих чудесных снов он потерял жену... Он помнил только то, что с некоторых пор стал спешить домой и торопил приближение ночи уже не для встреч с женой, а для того, чтобы скорее погрузиться в этот мир, который с каждым сном становился все ярче, сказочней, загадочней и привлекательнее для него.

Эти сны незаметно стали частью, причем основной частью, его жизни.

- Вот и итог, - подумал он и вспомнил, как перед самой смертью жена обернула к нему измученное болезнью лицо и прошептала: «... как же я буду там без тебя?!  Я буду скучать по тебе... очень скучать...»

...Почему он вдруг решил, что есть какая-то странная тайна в том, что ему с академиком снится одно и то же?..

Он вспомнил прочитанную им когда-то заметку о том, как два композитора, жившие на разных концах Земного шара, написали одну и ту же песню на одни и те же стихи... Так что же в их случае удивительного, что он так запаниковал, занервничал, чуть не довел себя до сердечного приступа?.. Это самое обычное совпадение. Они ровесники, примерно, одинаково смотрят на мир, у них близкие специальности, каждый день они ездят на одном и том же транспорте, по одному городу, по похожим проспектам и переулкам. И, в конце концов, вполне возможно, что их одолевает заурядный старческий психоз...

...Дома он разделся и, вешая пальто, мельком взглянул в зеркало. Потом, приблизившись, внимательней вгляделся в выражение глаз. Вроде бы все нормально, обычное спокойствие и усталость...

...Переобувшись, профессор прошел на кухню, включил плиту, поставил чайник. Потом вдруг поднялся на табурет, снял со стенного шкафа коробку, высыпал из нее на стол высохших, как зачерствевший хлеб, истлевших насекомых и стал перебирать их, как рис.

После смерти жены профессор стал собирать и сушить насекомых, до которых до сих пор брезговал дотрагиваться. Он выискивал в винограднике, обвивавшем со всех сторон балкон, бабочек, стрекоз, саранчу с переломанными крыльями, лапками, усиками. Приносил их в комнату, заботливо ухаживал за ними, а когда они высыхали, складывал в коробку.

- Видно я слишком долго ухаживал за больной женой и теперь никак не могу отвыкнуть, - думал профессор

Он вытащил из ящика стола лупу, уселся за стол, включил лампу и долго разглядывал эти истлевшие тельца, поблекшие узоры на крыльях, точки глаз... и вдруг остановился...

Выходит... – подумал он, - вторгаясь в мозг, в сознание больных, выискивая там с дотошностью археолога полученные ими когда-то травмы, залечивая эти больные участки, он ничего не подозревал о состоянии собственного мозга, своей памяти и психики?!. Получается, что единственный, кто больше всех сейчас нуждается в его серьезном обследовании - это он сам... Если это не так, то это болезненное увлечение сновидениями, которое постепенно перерастает в каждодневную потребность, стремление уединиться... Что все это могло значить?..

Если любовь и интерес к сновидениям - нормальное явление, почему тогда он старательно скрывал это пристрастие от всех? Почему, когда надоедливая соседка стучала к нему, прося то заварку, то соль, он торопливо зажигал свет, выключал проигрыватель, прятал под подушку разбросанные по постели рукописи и лишь, разогнав сонное волшебство комнаты, открывал дверь?! И вот, результат налицо... Он оказался в одинаковом положении с человеком, чья психика была откровенно нарушена, и, позабыв, кто он и где находится, готов был обсуждать с ним свои болезненные сновидения. Хорошо, что академик не дослушал его.

И тут профессор почему-то опять вспомнил замеченные им в последнее время умиротворенное лицо старого доктора и какой-то явно ненормальный смех медсестры. Видно, и он, как остальные, невольно превращается в один материал с больными.

Он отключил плиту и вышел из кухни. Полумрак комнаты, ее пустота, неприбранная постель, чернеющие вдоль стен ряды книжных полок - все это походило на ночные кошмары профессора...

Не поддаваясь охватившему его ужасу, профессор разделся и лег в постель. Мозг его был утомлен. Ему нужен был отдых. Надо заснуть, но без сновидений. В ящике письменного стола он отыскал снотворное, принял таблетку и, снова кутаясь в одеяло, удивленно подумал, как же до сих пор ему не приходило в голову принимать эти таблетки, несущие спасение от кошмаров, успокаивающие зуд в мозгу, расширяющие сонную артерию и растворяющие в крови все ночные кошмары?!

Немного погодя профессор начал ощущать, как постепенно тяжелеют веки, а перед глазами почему-то  всплывает бледное лицо  академика... остановившегося при выходе из кабинета   и, оглянувшись с ужасом на лице, сказавшего на первый взгляд бессмысленную фразу: «...у серого берега сизого моря... на серый корабль...» И в преддверии сна  профессору показалось, что где-то, когда-то давно, он читал или видел эту картину, которую своим печальным голосом описывал академик... Странно, погружаясь в сон, думал профессор,- казалось, место, описанное академиком, ему хорошо знакомо... так, будто он и сам когда-то побывал там...

 

***

...Когда профессор вышел из больницы, шел дождь... Он опять вышел на остановку напротив больницы, где, как обычно, толпились люди. ...Профессор отошел в сторону и встал у газетного киоска. 

Немного спустя, краем глаза он заметил поодаль, в самой гуще толпы, знакомый силуэт в серой куртке и почувствовал, как сердце заколотилось в груди… Человек в серой куртке, пряча руки в карманах, разговаривал с кем-то. И хотя профессор сразу понял, что это сон, он никак не мог успокоить дрожь в коленях.

Нет, на этот раз он, во что бы то ни стало, должен совладать с собой, подойти к этому человеку, своими назойливыми преследованиями превратившему его жизнь в ад, воспользовавшись тем, что на остановке не протолкнуться, схватить его за грудки и вытрясти из него все правду о том, что ему нужно, в чем причина этого неотступного преследования.

...Краем глаза он взглянул в сторону своего преследователя. Оттуда, где стоял профессор, видна была только треть лица незнакомца. Тот стоял, повернувшись к профессору широкой спиной, что-то тихо говорил, иногда рассеянно смотрел на дорогу, будто в ожидании трамвая, время от времени бросая быстрый взгляд в сторону профессора, но тут же снова отворачивался и продолжал с кем-то разговор.

 ...Чтобы скрыть и побороть этот страх, пробиравший его до костей, профессор поднял воротник пальто, закрывая дрожащий подбородок и стал прохаживаться взад-вперед, якобы, для того, чтобы согреться. Затем, перешагивая через лужи, подошел к незнакомцу в серой куртке, но вспомнив предстоящий ему страшный маршрут, поездку в трамвае, темноту улицы, на которой он сойдет через несколько станций, тупики, в которых он будет блуждать недалеко от дома, тесные, узкие переулки, по которым он будет бродить, натыкаясь на стены, замер охваченный ужасом.

Пришло время положить конец этому спектаклю, неизменно заканчивавшемуся смертельной, удушающей тревогой.… Сейчас нужно было любой ценой сгруппироваться, превозмочь себя и подойти к этому высокому, статному человеку, излучающему опасность, вцепиться ему в ворот, или тысячу раз извинившись и, стоя лицом к лицу, вежливо попросить внести ясность в какую-то немыслимую игру в прятки…

Едва он, собравшись с силами, захотел подойти к незнакомцу в серой куртке, как вдруг женщина, стоявшая в самой гуще толпы в ожидании трамвая, изо всех сил ударила по лицу девочку, пытавшуюся вырваться и выбежать на дорогу.… От пощечины ребенок попятился, сел на землю и, забив ногами по земле и размазывая грязь по лицу, заплакал, крича так, словно его режут…

  И тут странное спокойствие охватило профессора, он опустил воротник и твердыми шагами приблизился к незнакомцу. Тот стоял спиной к нему и тихо, неразборчиво говорил что-то ... кому-то невидимому.

-  Как обратиться к нему?..  - мучительно думал профессор. Ведь он даже имени его не знал.… Сказать ему «парень», или «гражданин», а может лучше «сынок»?!  Нет, ни одно не подходит. Первое звучит слишком грубо, второе - официально, третье - фамильярно. Лучше осторожно прикоснуться к его спине, решил профессор. Тогда парень обернется, посмотрит на него. Потом профессор попытался представить себе это.… Как медленно оборачивается мужчина в серой куртке, как смотрит на него черными зрачками своих волчьих глаз, как его передергивает от ужаса при виде лица незнакомца, стоящего совсем близко, под ребрами поселяется ледяной страх.… И рука его, дрогнув, упала, как подстреленная птица…

... Разгоняя лужи, подъехал трамвай. При виде ярко красного трамвая, выехавшего из-за угла, он почувствовал, как его дыхание участилось. Двери трамвая распахнулись, и профессор увидел, как незнакомец в серой куртке, разговаривая со своим худым, сутулым собеседником, вошел в вагон через заднюю дверь и затерялся среди пассажиров.

 - Кажется, это вовсе и не он... - с колотящимся сердцем подумал профессор, - ведь тот обязательно дождался бы, пока он сядет в трамвай, а потом, незаметно проскользнув в заднюю дверь, вонзил бы жало своего взгляда ему в спину.

- Нет, на этот раз он ни в коем случае не сядет в этот трамвай, так и останется стоять на остановке, пока двери не закроются, - подумал профессор. 

Он так и сделал. Двери трамвая, наконец-то, закрылись, и он стал удаляться от остановки, увозя с собой преследователя в серой куртке.

С замирающим сердцем профессор подумал, что давно мог бы использовать этот прием, просто не садиться в трамвай вместе с незнакомцем в серой куртке, а просто отправиться домой пешком и там, крепко заперев двери и окна, избавиться от этой мучительной погони и преследований…

...Сунув руки в карманы пальто, профессор торопливо зашагал по безлюдным улицам по направлению к дому...

- Странно, - подумал он, перешагивая через грязные лужи, и чувствуя, что на душе все легче и легче, - все изменилось.…  В предыдущих снах не было той женщины, стоящей в самой гуще толпы, и ударившей ребенка.… И к тому же, раньше, ближе к конечной остановке трамвай совершенно пустел. А сейчас он битком набит народом.

Эта мысль принесла профессору облегчение. Он неспешно шел, вслушиваясь в вечерний покой улицы и любуясь светом фонарей, отражающимся на мокром асфальте.

…Профессор сел в маршрутное такси, всю дорогу думая о том, почему он не использовал этот прием до сих пор, и злился на себя… 

Остановив такси недалеко от дома, он сошел и прошел оставшийся путь пешком, вдыхая полной грудью свежий после дождя воздух. Дойдя до дома, он на всякий случай обернулся и взглянул назад. Улица была пуста. Мокрый асфальт блестел в свете уличных фонарей. Деревья, растущие вдоль дороги, тихо покачивались под мягким напором ветра…

Профессор сделал еще несколько шагов, и уже дошел было до своего подъезда, как позади донесся едва уловимый шум. Ускорив шаг, он оглянулся и обмер от страха.

Это опять был он… Серая в клетку куртка темнела в полумраке улицы, туфли скользили по мокрому асфальту, как по льду… Он приближался к нему… - это было самым ужасным, что профессору доводилось испытать за всю  его жизнь...

Завернув за угол здания, он кинулся на заплетающихся ногах во двор…

Во дворе, как всегда, стоял непроглядный мрак.… Теперь нельзя было заходить в подъезд и привести за собой прямиком к дверям квартиры этот ужасный призрак… Профессор, задыхаясь от быстрой ходьбы и волнения, принял то же решение, что и всегда - оторваться от своего преследователя в роще недалеко от дома, и только после этого проскользнуть в подъезд…    

От волнения или от усталости ноги не слушались, заплетались, спотыкались и задерживали его…           

Он с трудом добрался до рощи…  Острые ветки деревьев царапали лицо. Вскоре он затаился в самой гуще деревьев, сел на корточки, стараясь успокоить дыхание, замер и прислушался.

 Кажется, после него во двор никто не входил.  Опустилась тяжелая, плотная тишина. Эту тишину иногда нарушал шум ветра и шелест листвы…

- Профессор!..- хрипло прошептал кто-то рядом с ним...

У него оборвалось сердце…

- ... Профессор, умоляю, помогите, мне…

Профессор на минуту оторопел, но тут же узнал голос. Это был голос академика, хриплый, будто простуженный...

- Он снова здесь, профессор. Пришел за мной… и на этот раз не отпустит меня... Я задыхаюсь, профессор...

- Вы… - профессор вздрогнул от собственного голоса и, замерев от ужаса, оглянулся, вглядываясь в полумрак рощи в поисках академика, но не увидел его, - …где вы? Я не вижу вас…

Он не успел договорить. С дальнего конца двора кто-то, выбежав из-за угла, бросился в рощу. Профессор увидел, как этот некто совсем вблизи – в самой гуще рощи борется с кем-то, затем послышался сдавленный голос академика…

- Профессор!.. – сипел он…

Академик уже не шептал, он хрипел, борясь с удушьем, и пытался крикнуть, но голос его заглох под тяжестью чего-то, что зажало ему рот…

-…Помог … мне… профес… - голос академика постепенно таял и утих. В роще воцарилась тишина…

Профессор, не думая ни о чем и с трудом волоча отяжелевшие от страха ноги, выскочил из рощи.   Он побежал на заплетающихся ногах к подъезду, но на этот раз ему было, невероятно сложно преодолеть расстояние от рощи до подъезда… Путь в десять шагов в удушающей темноте ночи казался бесконечным, ноги наливались свинцовой тяжестью, походка замедлялась так, словно он шел по болоту…

Он с трудом поднялся по лестнице, с прерывающимся от волнения дыханием добрался до дверей своей квартиры, и замешкался возле двери, ища ключи дрожащими руками …

Ключи, как всегда, оказались за подкладкой пальто. Запустив руку во внутренний карман чуть ли не по локоть, он кое-как нашел и вытащил ключи, цепляющиеся за подкладку пальто, вставил ключ в замочную скважину и два раза повернул. И замер в ужасе…

За его спиной кто-то стоял… Этот некто положил, холодную как лед, руку на его плечо… Профессор выпустил ключ из рук и хотел обернуться назад, но не смог даже шевельнуться под тяжестью руки на его плече. Сглотнув перехвативший горло спазм, он спросил:

- Что тебе нужно?..

Ответа не последовало… Тогда профессор, с трудом двигая онемевшей челюстью, спросил еще раз:

- Что тебе нужно от меня? – и некоторое время так и стоял, трепыхаясь под тяжестью руки на своем плече, потом зашелся в безумном крике, от которого чуть сердце не разорвалось, и проснулся от собственного крика… 

Вынырнув из кошмарного сна, полного наводящих ужас звуков, в тишину своей спальни, профессор несколько мгновений молча, неподвижно лежал, глядя в полутьме в потолок с потрескавшейся и местами посыпавшейся штукатуркой, но дрожь не унималась…

Хотелось отбросить одеяло, подняться, но тело было, словно парализовано, он не мог шевельнуть руками.

В комнате стояла тишина. Было слышно, как внизу подметают двор.

Наверное, скоро утро... - профессор сосредоточился, стараясь осмыслить свое состояние. Сердцебиение постепенно слабело, воздух, задерживаясь в груди, с трудом просачивался в легкие… Он положил руку на грудь…

- Это все действие снотворного, - подумал профессор, - и реакция на страх, пережитый во сне ... Он с трудом взял лежавшие на столике рядом с кроватью очки, надел и посмотрел на часы, висевшие на противоположной стене. Было десять минут пятого. Он проспал ровно семь часов…

Удивительно, неужели все семь часов он провел в этом кошмаре, блуждая по темным переулкам, мечась между домом и рощей, спасаясь от преследований проклятого незнакомца в серой куртке? Странно… - подумал профессор, пытаясь привести в порядок дыхание. - Семь часов... А ведь его обычный маршрут из клиники домой занимает не более часа. А тут прошло целых семь часов… Поразительно, как во сне меняются временные рамки.

...Он медленно пошевелил онемевшими руками и ногами, попытался размять их, потом встал, набросил на плечи одеяло, шаркая тапочками, подошел к окну и выглянул во двор...

Как и во сне, деревья, густо растущие в центре двора, качаясь от ветра, издавали тревожный шорох...

Чувствуя легкий озноб, то ли от этого шороха, то ли от утреннего холодка, профессор отошел от окна, укутавшись в одеяло, медленными шагами направился на кухню, зажег свет, и, не обращая внимания на тараканов, черными запятыми, усеявшими стены, нашел сердечные капли, отсчитал стекающие в чашку капли лекарства, подумав, что сегодня он обязательно должен отыскать академика и поговорить с ним на чистоту, рассказать ему все как есть и вместе с ним попытаться найти выход из сложившегося положения.   Кроме всего прочего, это его врачебный и человеческий долг... - решил профессор и выпил капли.

...Во всяком случае, академик не случайно возник в его сне, - размышлял профессор, возвращаясь с накинутым на плечи одеялом в спальню, - видно, состояние бедняги действительно тяжелое...

О том, что люди посредством снов сообщают другим о своих духовных или физических муках, о подстерегающей их опасности, профессор читал много лет назад в одной из работ, посвященной сновидениям.

Маятник настенных часов пришел в движение, и часы пробили шесть раз. Профессор вспомнил вчерашний разговор с академиком…

- Этот разговор, собственно, был монологом... - подумал профессор.

Беспомощный, больной старик с расстроенной нервной системой, сидя перед врачом до изнеможения говорил сам с собой, а потом, полный безнадежности, покинул клинику...

Как и где теперь его искать?

- Паспортные данные академика, и, соответственно, домашний адрес, должны быть записаны в приемном отделении клиники. Иначе ему просто не открыли бы медицинскую карточку, - решил профессор, чувствуя, как боль в сердце немного стихла.

... Больше профессор не думал об этом. Сбросив одеяло, он прошел в ванную и, глядя в зеркало, стал умываться...

 

***

 

Паспортные данные академика и его адрес были аккуратным почерком занесены в книгу учета среди длинного списка множества других имен и фамилий...

Переписав все эти данные в блокнот, величиной не больше спичечного коробка, профессор направился к себе в кабинет, не снимая пальто и шляпы, прошел за письменный стол, снял трубку телефона и набрал номер справочного бюро. Узнав по адресу номер телефона академика, записал его на ту же страничку в блокноте и торопливо, дрожащими пальцами, набрал номер.

Трубку долго никто не брал, потом молодой мужской голос сказал:

- Слушаю...

- Алло, доброе утро... – запинаясь, проговорил профессор.

- Доброе утро, - отозвались на том конце провода.

- Я хотел бы поговорить с академиком Сираджовым…

На том конце провода немного помолчали, потом тихо спросили:

- А кто его спрашивает?..

- Это... врач, его врач... Профессор Вейсов... Знаете, вчера он приходил ко мне на прием...

- ... Да...

- Я хотел бы поговорить с ним... Как можно скорее, - бормотал профессор, сердясь на свой дрожащий голос.

- Откуда этот страх?.. Чего он сейчас боится?.. Ведь сейчас он не в своих ночных кошмарах, а в совершенно яви.

На другом конце провода снова замолчали...

- Алло, - повторил профессор, - если его нет дома, дайте, пожалуйста, его рабочий телефон.

- Дело в том... - голос в трубке стал глуше, - этой ночью... он скончался…

- Скончался?.. Как это?.. - растерянно проговорил профессор и тут же понял всю неуместность вопроса. - Академик Сираджов?..

- Да...

...Перед глазами профессора мгновенно промелькнули обрывки вчерашнего сна, вспомнился хриплый голос академика, борющегося с кем-то в гуще деревьев...

- Церемония прощания сегодня в пять часов в здании Академии Наук, - на этот раз официальным голосом проговорил молодой человек на другом конце провода.

Не зная, что сказать, профессор растерянно пробормотал что-то невнятное, но на том конце провода уже повесили трубку.

...Он некоторое время просидел, не отрывая глаз от белых, словно выпученные глаза, кнопок черного телефона, трубку которого только что повесил на рычаг... Потом потер ослабевшие колени. Слабость поползла ниже к щиколоткам. Неожиданная смерть академика, ветер шелестящий ветками деревьев так, что это еще больше нагнетало ужас, силуэт человека в серой куртке и его хищная походка - все смешалось в голове, мысли путались…

Как такое могло произойти?

Впервые в жизни профессор почувствовал себя обвинителем, который, жирной линией перечеркнув чью-то жизнь, приговорил человека к смерти. Он достал из кармана новый платок, утер пот с лица, потом снова снял трубку и набрал тот же номер. На этот раз трубку сняли после второго гудка. Голос принадлежал пожилой женщине.

- Алло... здравствуйте... Это снова я… - тихо проговорил профессор, но ответа не последовало. - Я... прошу прощения, это квартира академика Сираджова?.. Доктора философских наук, академика Сираджова?..

- Да, - печально ответила женщина.

- Несколько минут назад по этому номеру мне сообщили трагическую новость... Я хотел бы узнать…

- Да... все верно... Церемония прощания сегодня в пять часов в здании Академии Наук...

- До свидания... ...э, простите, - сказал профессор, но трубку не повесил. - Это... говорит профессор Вейсов... вчера он был у меня...

- Вейсов?! - с легким удивлением переспросила женщина.

- Я... врач, психиатр...

- А-ах, - голос женщины опять сник - ... профессор Вейсов... Его последняя надежда...

- Я... - профессор почувствовал, как краснеет, покрывается потом - ... понимаете, в тот день...

- После визита к вам он утратил надежду... и, в конце концов, они унесли его...

Последние слова женщины из-за хрипов на линии прозвучали неясно.

- Вы сказали «унесли»? Кто? - с дрожью в голосе переспросил профессор.

- Он только об этом и говорил.… И к вам он обратился только поэтому. Но от вас он возвратился ни с чем… - на том конце провода воцарилась тишина. Женщина, вздохнув, продолжила. - Ему никто не смог помочь…

- Это я виноват, - решительно сказал профессор и после этого краткого признания даже почувствовал что-то вроде облегчения.

- Все произошло, как он и говорил - его унесли во сне… - женщина продолжила говорить, словно не слышала его, - между тремя и четырьмя часами ночи... Как он и говорил, на стыке ночи и рассвета…

- Во сне?..

- Он всегда говорил, что они его погубят... Так и говорил: «Эти сны меня погубят»… - Женщина еще что-то говорила, но профессор уже не слышал. ... В его голове царил холодный туман...

Академик скончался этой ночью, между тремя и четырьмя... И этот кошмарный акт смерти в те же часы приснился профессору... Как такое могло быть? - профессор почувствовал, как холод, пронизывающий виски, разливается по всему телу...

- ...Он все просил, чтобы я спала рядом, боялся – продолжал женский голос. Он никогда не был пугливым, эти сны за несколько месяцев довели его до такого состояния, изведя до смерти. Когда он умирал, я проснулась на его хрип. Он, бедный, и во сне звал вас, - «профессор, помогите...», и барахтался, будто тонул.  - Чувствовалось, что женщина еле сдерживает слезы. - Будто боролся с кем-то... Я схватила его за плечи, трясла, но разбудить не смогла. Так он и умер в невероятных мучениях...

...Профессор почувствовал, что у него пропало желание разговаривать.  Не было сил, к тому же на него подействовал печальный голос женщины. Поэтому он поспешно попрощался, повесил трубку и прошел к раковине. Открыв кран, профессор некоторое время стоял, слушая журчание воды, затем, умывшись холодной водой, посмотрел в небольшое квадратное зеркало, висевшее над раковиной. В лице ни кровинки, глаза запали от бессонницы…

...Он выдвинул ящик, достал трубку, набил ее, прикурил от зажигалки, затем откинулся в кресле, затягиваясь дымом, и постарался вспомнить все происходящее со вчерашнего вечера – от визита академика, сегодняшнего сна, до телефонного разговора с супругой академика. Он постарался выстроить события в четкую цепочку и понять скрытую логику происходящего по общей картине.

…Академика убили во сне. Это единственное, что на данный момент он мог сказать с уверенностью. Но эта смерть, каким-то образом, так же произошла и в его сне. Или же он, каким-то образом, попал в сон академика…

Давно пора разобраться со всей этой путаницей, но, скорей всего, уже   поздно…  Смерть академика подтверждает, что все эти зыбкие, но в то же время до ужаса материальные видения, которые он воспринимает как сон, на самом деле есть какая-то особенная реальность, протекающая в каком-то таинственном пространстве, где каждая пядь таит в себе смертельную опасность…

Он попытался вспомнить, с чего начался сегодняшний сон и понять, попал ли академик в его сон, или же он оказался во сне академика – это был какой-то кошмарный заколдованный круг.

 Во сне он, скорее всего ехал своим ежедневным маршрутом на трамвае №12 и должен был выйти на своей улице, – подумал профессор, но вдруг вспомнил, что сегодня ночью он добирался домой не на трамвае, а на маршрутном такси. Он вспомнил, как шагал по мокрому асфальту, ведущему в их двор, как обернулся на шум за спиной, как увидел пугающий силуэт человека в серой куртке, как вбежал во двор, а оттуда кинулся в рощу…

За вычетом того, что он поехал домой не на трамвае, как обычно, а на маршрутном такси, сегодняшний сон был повторением всех предыдущих.

... А если все, что происходит в его снах, как и говорил академик, вовсе не сон?! - от этой резкой, как удар, мысли профессор обмяк... - Если так, то куда же он попадает?.. Что же это за место такое, и какие пространственные и временные континуумы там царят, если академик, лежащий на своей постели в другом конце города, был убит у него на глазах в его собственном дворе?..

Может быть... - профессор поднялся, снял шляпу и положил ее на стол, - быть может, все очень просто?!  Может и академик, и он сам просто душевнобольные, одни из сотен несчастных со старческим психозом?

Перед глазами встало поникшее лицо и светлые, почти потухшие глаза академика…

Нет, академик не был болен. Просто происходило нечто… и оба они были избраны в качестве жертв. Иначе, почему последние слова академика, сказанные им во сне, его мольбу о помощи, те самые слова, которые академик выкрикивал в темноте рощи, слышала и жена академика, спавшая в другом конце города?..

...Нет, нет, все непостижимо, сложно и опасно... - подумал профессор. То ли от усталости, то ли от бессонницы до тошноты кружилась голова.

- Значит так, не надо делать поспешных выводов, впадать в панику... - профессор старался как-то упорядочить мысли, - надо все обдумать, взвесить не спеша, спокойно. Холодный ум и терпение – вот ключ к решению всех загадок. Надо найти путь избавления от этих путанных, не поддающихся пониманию, обрывков иной реальности… Профессор налил себе холодной воды из графина, стоявшего на столе. 

...Значит, академик не был болен. Оказывается, он действительно, как и говорил, попал в западню. Значит, все, что он говорил вчера здесь, в этой комнате, сидя напротив него, все эти слова, похожие то ли на выдумку, то ли на бред, были серьезной и опасной истиной. И попал он в эту невидимую смертельную сеть, по его словам, потому что в своей научной работе коснулся каких-то запретных тем.

 Судя по всему, следующим мог быть он. Этой ночью посланник Смерти уже подошел к дверям его квартиры и положил тяжелую, холодную руку ему на плечо. А это значит, что и ему осталось совсем немного...

...При этой мысли профессор почувствовал, как от ужаса заныли корни волос,  и возникло непреодолимое желание открыть дверь, выбежать в коридор, закричать что есть силы, сотрясая стены клиники, созвать людей и спрятаться среди них... Но потом, охваченный все тем же ужасом, он подумал, что даже если он сейчас, выбежав в коридор, закричит, соберет людей в коридоре, расскажет им эти не вмещающиеся в сознание кошмары, смешается с толпой, а они, обняв его, спрячут, прикроют собой, все равно ему не спастись от этого человека в серой куртке. Никто не мог защитить другого во сне... 

 

Да и кто ему поверит?!  Никто не поверит, как и он сам вчера, в это самое время, не поверил академику. В лучшем случае, его осторожно возьмут под руку, посадят в машину скорой помощи и отправят домой отдыхать.

От этой мысли профессору начало казаться, будто потолок кабинета медленно опускается, придавливая его...

- Но почему?.. В чем я виноват?.. – подумал профессор, облокотившись на стол и опустив голову на руки, - я ведь, не пишу научной работы, подобно академику, не касаюсь, как он говорил, запретных тем?..

...Он некоторое время сидел, скрестив руки на груди, глядя вдаль и пытаясь последовательно, день за днем вспомнить события последних месяцев: где был, что говорил, что делал, с кем встречался... и вдруг с удивлением понял, что не только в последние месяцы, но и вообще за три года, прошедшие со смерти жены, он нигде не был, никого, кроме больных, не видел, и ничем, кроме пополнения своей коллекции насекомых, не занимался…

 Может быть, вина его в том, что он нарушил какие-то границы своей болезненной сонливостью? Может быть, он преступил пределы чего-то сокрытого, чего-то тайного и, сам того не зная, случайно напал на след человека, преследующего академика?..

...Профессор напряженно старался вспомнить, как, где в ту ночь он вышел на этого неизвестного в серой куртке, почему старательно, хоть и умирая от страха, шаг за шагом следил за ним. Однако ему не удалось вспомнить ничего, кроме механической последовательности этого двойного преследования, напоминающего сценку из фильма ужасов.

...В дверь тихо постучали... Из-за двери послышался раздраженный голос:

Можно войти? – и в кабинет вошел аккуратно одетый красивый мужчина средних лет. Он прикрыл за собой двери и, как застенчивый школьник, сцепил руки за спиной.

Профессор вздрогнул, посмотрел на часы. Половина одиннадцатого...

- Пожалуйста, присаживайтесь... - сказал он, потом встал, путаясь в рукавах, снял пальто, бросил его на диван возле письменного стола, все еще немеющими руками надел халат и вернулся на свое место.

Пытаясь собрать и привести в порядок бумаги, разбросанные по столу, он подумал, что напрасно принял этого посетителя.

Разве ему сейчас до обследований?! Может ли он, сам балансирующий чуть ли между небом и землей, помочь кому-то?..

... Больной прошел и сел в кресло, сложил руки на коленях и взглянул на профессора так, словно пришел по его приглашению.

- Вы взяли карточку для обследования?.. – спросил профессор, сложив, как попало, бумаги в стопку на столе.

- Да, еще вчера. Она, наверное, где-то здесь у вас. Я приходил вчера, мне сказали, что вы принимаете во второй половине дня.

- Назовите свою фамилию.

- Гурбанов.

- Гурбанов… - пробормотал профессор и стал искать медицинскую карту посетителя, но не найдя, продолжил опрос, чтобы не вызвать дальнейших разбирательств. - Пожалуйста, рассказывайте... на что жалуетесь?.. - привычно предложил профессор, затем достал из ящика стола табакерку, и стал спичкой вычищать золу из своей трубки.

- Жалоб много… Мне кажется, у меня расстроена нервная система... - смущенно произнес больной.

- Вам кажется?..

- Так в основном говорит моя супруга... – казалось, больной смутился еще больше - ... ну, и друзья, знакомые... да я и сам в последнее время чувствую это. Честно говоря, это жена настояла, чтобы я пришел к вам...

- И что же они, к примеру, говорят, и что вы сами ощущаете?.. – сказал профессор и, отложив трубку, откинулся в кресле.

- Жена говорит, я стал говорить во сне.  Бывает, что истошно кричу, как сумасшедший… -  сказал посетитель и взглянул на профессора своими круглыми, красноватыми как у кролика, глазами. 

- Продолжайте, продолжайте, пожалуйста, ... я вас слушаю... - поддержал его профессор и, набивая трубку табаком, подумал, что если и этот посетитель с кроличьим взглядом станет рассказывать о человеке в серой куртке – он сойдет с ума.

- Например, жена говорит, что я в последнее время стал слишком брезгливым, нервничаю по любому поводу, язвлю...

...Сказав это, больной умолк. Казалось, он чувствовал, что пришел не вовремя, смущался от этого еще больше и тайком бросал на профессора испытующие взгляды.

- Знаете, в последнее время у меня появилась странная тяга к одиночеству. Постепенно я стал избегать знакомых, а теперь даже и самых близких друзей. На работе я даже запираю дверь изнутри, чтобы никто не входил. Понимаю, что так нельзя, что все это плохо может кончиться... но все равно ничего поделать с собой не могу.

- А почему вы сторонитесь их, вам самому понятны причины этого?..

Больной пожал плечами и замолчал.

- Может быть, люди сделали вам что-то плохое, и вы боитесь их, или вам с ними скучно, вы можете точнее объяснить?..

- Люди нервируют меня...

- Но почему?..

- Почему?.. Этого я не знаю... Мне кажется, я не схожусь с ними.

- Но судя по вашим словам, у вас были друзья, а теперь вдруг вы и с ними не можете найти общего языка? Не так ли? На то должны быть причины... - сказал профессор, думая, зачем ему сейчас выяснять, с кем может сходиться этот вполне бодрый человек, с кем - нет...

Посетитель покачал головой:

 - И с ними мне скучно. Потому-то жена и настояла, чтобы я пришел к вам.

...Профессор вдруг почувствовал, как голос посетителя нагоняет на него тоску:

- А что вы делаете, когда остаетесь один, чем занимаетесь? – торопливо и нехотя задавал профессор свои обычные на подобных приемах вопросы.

- В основном читаю книги. Религиозные.

- Вот как... А кто вы по профессии?

- Я работаю в Институте рукописей. По образованию я языковед, но занимаюсь переводами. В данный момент меня занимает очень интересная рукопись древнеегипетских кабалистов «Пространство сна», сейчас я работаю над ее переводом. И, честно говоря, нервы начали шалить именно после того, как я принялся за эту рукопись...

... При слове «сон» у профессора сердце оборвалось...

- Значит, говорите, нервы начали сдавать после этого?..  А можете объяснить - почему?..

- Почему?.. - больной, казалось, растерялся от этого вопроса. - Нет, этого сказать не смогу...

- Так вы говорите, что уверены, что ваше состояние связано с этой рукописью, так?..

- Мне кажется да. Это колдовской текст. И не очень большой. Не больше ста страниц. Правда, некоторые страницы утеряны, некоторые испорчены, их невозможно прочесть. Но какая-то колдовская сила текста, несомненно, сохранена.

- Вы прочитали эту рукопись от начала до конца?..

- Да, прочитал...

- Интересно... - пробормотал профессор, стараясь успокоить колотящееся от волнения сердце, и с прежним спокойствием продолжил. - Знаете, я тоже любитель древних рукописей. У меня неплохая библиотека, архив. В нем много трудов о снах, но в основном это чисто медицинская литература.

- Нет, профессор, я же говорю вам - Египет. Древний, легендарный Египет... - при этих словах щеки больного неожиданно залились румянцем, а глаза заволокло какой-то нетрезвой пеленой.

Или профессору показалось?

 - Это не оригинал, а только копия рукописи, – продолжал больной. - Оригинал ее недоступен. Представьте, и дата создания этой рукописи неизвестна.

...Слушая больного, профессор подумал, что в появлении этого, на его взгляд, совершенно здорового человека именно сегодня, как и в его снах, заключен какой-то тайный знак...

- ...и эти сны исследуются не как физиологическое состояние человека, а как единственный мост, соединяющий человека с потусторонним миром...

-  Вновь профессор ощутил болезненный озноб. Он встал, и набросил на плечи пальто, которое недавно снял и бросил рядом на диван, поплотнее запахнул полы и сел, стараясь взять себя в руки. К черту все, но он же - врач! Человек напротив нуждается в его помощи. Сейчас он должен на время забыть о своих проклятых снах, хотя бы во имя клятвы Гиппократа, которую торжественно принес сорок пять лет назад в актовом зале медицинского института.

- Интересно, - сказал он, раскуривая погасшую трубку.

- Очень интересно... - больной оживился, - ... там говорится, что сон – момент связи души, временно покинувшей тело человека, с невидимыми мирами. И вполне научно доказывается существование этих миров, точнее, этих пространств. Согласно этим доказательствам, сон - это невидимый слой, находящийся где-то посередине, между нашим и потусторонним миром...

Вчерашний сон, темная роща, беспомощный голос академика, раздающийся совсем рядом - в мгновение ока пронеслись перед профессором, от чего у него сильно закружилось голова.

Если прав этот переводчик - выходит все картины профессор видел, не лежа у себя дома в постели, а сам того не ведая, странствуя по тем местам... И попал он в это пространство вместе с академиком…

- ... и потому запрещается сынам Адама...

- ... Простите, я отвлекся... Что, вы говорите, запрещается сынам Адама?..

- Запоминать сны. В рукописи сказано, что если человек будет помнить сны, то волей-неволей он будет постепенно терять связь с этим миром.

-В каком смысле?

- Вот обратите внимание, всю ночь мы видим сны, но проснувшись, по большей части ничего не помним. Там так и сказано, что человек, пристрастившийся к снам, постоянно будет стремиться вернуться туда, то есть вечно будет рваться в то пространство, и его предел пребывания в этой жизни начнет истекать. То есть это настолько сильное пространство, что оно затягивает человека помимо его воли.

Сказав это, больной на минуту умолк, казалось, задумался, и, глядя вдаль, словно зачарованный, добавил:

- Я могу понять это… Видимо достичь свободы, к которой мы так стремимся здесь, на Земле – мы можем именно там, в том пространстве… Ведь кроме всего прочего, там мы не скованны телесной оболочкой…

- В каком смысле? – вздрогнув, спросил профессор.

- В том смысле, что ко снам привыкает не наше тело… - сказал больной и многозначительно посмотрел на профессора, словно пытаясь вспомнить, что еще он должен сказать...

Профессор же вновь вспомнил несчастного академика, который еще вчера сидел на том самом месте, где сейчас сидел его собеседник, и рассказывал ему о своих снах. Что он должен был сказать этому человеку, больше напоминающего астролога, нежели больного?! ...Профессор не знал, что сказать, он лишь чувствовал, что вместо того чтобы проясняться, все еще более запутывается, уходит во мрак...

 

- … Там ничего об этом не говорится, - больной все еще увлеченно говорил о рукописи, - это мои личные выводы. Мне кажется, что там, по ту сторону, не действуют рамки, законы и критерии, существующие здесь, можно стремиться к погружению в сон, в основном, чтобы избавиться от границ и законов повседневной жизни... – Сказав это, больной замолчал, словно ожидая, что скажет профессор, затем вдруг добавил. - Да, вспомнил, там еще говорится, что у этого Пространства сна есть очень опасные участки. И это самое страшное. Да... Попавшие в то пространство, поначалу оказываются в райских местах, но иногда, заблудившись, попадают на опасные территории.  Там написано, что опасные места пространства сна полны кошмарных картин, темных переулков, дышащих зноем гор, серых, обдуваемых ветрами берегов...

Профессор почувствовал, что у него темнеет перед глазами:

- В каком смысле?

- Есть те, кто оказываются во власти этих территорий. Во власти пространства сна… Правда это происходит очень редко, но происходит… - по лицу больного скользнули смутные тени. – И тем, кто оказался во власти этих мест - уже не спастись.  Читая те места рукописи, которые посвящены описанию этих территорий, начинаешь понимать, что это примерные описания Ада. Ну, или самое меньшее – описания преддверия ада… - В голосе больного уже звучали интонации докладчика. - А оказаться в его власти, значит переступить порог иного измерения - то есть того света. В рукописи этому посвящена всего одна глава. И это самое таинственное место рукописи. Там говорится, что... - тут больной почему-то понизил голос, будто опасаясь чего-то, и продолжил, чуть ли не шепотом. - Оказаться в пространстве сна значит оказаться во власти Сатаны – попасть в Зону...

...Сердце профессора замерло... Он, вдруг задыхаясь, вспомнил, почему ему казалась знакомой страшная серая картина, которую вчера, стоя здесь у дверей, с безнадежностью на лице рисовал несчастный академик... Эта картина приснилась профессору примерно двадцать дней назад. Значит... - профессор почувствовал, как спазматически сжались все его мышцы - ... значит, он был в том месте, о котором говорил академик... Значит, как и говорил академик, это действительно не было сном... Ведь иначе, академик не мог бы так точно описать то место и эти кошмарные серые берега не оказались бы в древнеегипетской рукописи... А в следующее мгновение он вспомнил такое, от чего сердце его, чуть было, вовсе не остановилось...

... Академик же эту страшную, нарисованную им картину назвал одним из кругов ада... Следовательно, запоминать сны – действительно означает оказаться во власти того пространства.

Больной говорил об этом с такой странной осторожностью, словно для того, чтобы их не услышал некто, незримо присутствующий в комнате. Или профессору это показалось?

...Вдруг у профессора одновременно так невыносимо зачесались кончик носа, правое ухо и подбородок, что, не в силах сдержаться, он яростно стал расчесывать их.

- Пристрастие к снам, то есть увлечение снами равноценно добровольному отказу от этого мира – сказал больной, откинувшись в кресле. - Это пристрастие равносильно смертному греху -  самоубийству. То есть стремиться во сны, жить во снах, все равно, что отвернуться от этого бескрайнего, светлого мира, созданного Богом для нас.

- Интересно... – с напускным равнодушием проговорил профессор, вновь ощутив головокружение.

- Там написано, что в это опасное пространство попадают не только те, кто испытывает тягу ко снам... Туда в основном попадают люди, совершившие непростительный грех... Вернее, эти места их каким-то образом затягивают …

Но профессор уже не слышал больного. Ему вновь вспомнился несчастный академик... Он знал о своем грехе. В чем же его вина? Выходит, живя во сне, он, сам того не подозревая, переступил какие-то запретные грани...

- Но это мелочи... - больного уже невозможно было остановить, он говорил без умолка, словно давно готовился и с нетерпением ждал, когда можно будет прочесть лекцию об этой рукописи.

 Профессор решил, что он сегодня же, во что бы то ни стало должен получить тот самый научный труд академика. Выход из этого запутанного лабиринта ему может указать только та самая работа, где академик затронул «запретные темы»...

- Оттуда нет обратной дороги... - сказал больной и с печалью посмотрел на профессора. – Там так и написано.

И тут профессора удивило, что этот человек, сидящий перед ним, читает его мысли, мгновенно дает ответы на вопросы, только возникшие в голове профессора... Не успел он об этом подумать, как тотчас вспомнил, что не нашел его историю болезни.  А потом отчего-то, вдруг, его лицо показалось профессору подозрительно знакомым... Тонкий нос, дугообразные брови, острые кончики ушей делали его похожим на маленького черта... Неужели это нечистая сила собственной персоной?

... Почему, с замиранием сердца подумал профессор, этот человек все время говорит только о снах?.. Может быть, он именно для этого и пришел сюда?.. - Сердце профессора вновь защемила тревога...

- Его подослали к нему, чтобы он смог распутать узел, над которым бьется столько времени, объяснить, за какие грехи приговаривается к смертной казни и почему отправляется именно в преисподнюю...

- Да, такие вот дела, - сказал больной и уставился в пол.

И опять подступило головокружение...

... Это все от усталости... умственного и нервного перенапряжения... к тому же эти снотворные... - подумал профессор и, сняв очки, потер лицо. Это конец... - подумал профессор. - Все – события, факты, сны и рукопись твердят ему только одно: он на пороге...

- Если вам интересно, я могу сделать для вас копию этой рукописи... - предложил больной, взглянув на профессора.

Профессор хотел было что-то ответить, но не смог сказать и слова… Сидевший напротив него больной и книжная полка за его спиной куда-то поплыли… Профессор потер глаза, но как бы ни старался взять себя в руки, головокружение не проходило. Наоборот, оно только усиливалось. Перед глазами все темнело, в ушах стоял гул, к горлу подступала тошнота.

- Кажется, вам нехорошо, профессор? - спросил больной и вроде встал,…  налил из графина воды и протянул стакан профессору…

- Видимо, давление поднялось, - подумал профессор, глядя сквозь темную пелену перед глазами на стакан. Он протянул руку за стаканом, но никак не мог взять его, так и замер, глядя на мелкое подрагивание воды в стакане. Затем прямо так, сидя в кресле, профессор будто опрокинулся назад… Он уперся во что-то или упал на что-то, и так и остался лежать, чувствуя, как комната вращается вокруг него... Мутнеющим взором он видел, как больной встал, боязливо подошел к нему, наклонившись, приблизил лицо с торчащими кончиками ушей, тонким, острым носом и красными глазами, посмотрел на него и будто задрожал… Последнее, что увидел профессор -ярко сверкающие бордовые ботинки посетителя, осторожно шагая, на цыпочках направившегося к двери... где он растворился в белом тумане…

Профессор почувствовал, что задыхается и мрак застилает ему глаза...

...Позже профессору показалось, что он связан и висит в какой-то полутемной комнате вниз головой..., Наверное, он давно так висит, поэтому вся кровь прилила к голове и глухо пульсирует где-то у макушки... А потом, какая-то вена в голове, не выдержав напора, лопнула, и кровь тяжелыми каплями закапала куда-то вниз, в бездонную глубину...

Звук падающих капель доносился через несколько минут откуда-то издалека, казалось, с другого конца света... Потом вдруг похолодало, и он стал мерзнуть... Челюсть нервно дрожала, и зубы громко стучали.

...Вокруг его рук и щиколоток вместо веревок обвивались какие-то холодные, скользкие, змееподобные животные... Эти мерзкие создания впивались своими слепыми головами в запястья профессора и жадно высасывали его кровь...

Не было сил ни шевельнуться, ни закричать... От малейшего движения кровь, сочащаяся из макушки, капала быстрее, а обвившиеся вокруг рук безглазые змеи глубже погружали в его плоть свои беззубые пасти... Тогда, чтобы поскорее избавиться от этой омерзительной картины, профессор решил закрыть глаза и заснуть вечным сном. Потеря крови - самый легкий путь, ведущий к смерти – это профессор знал хорошо, и потому закрыв глаза, попытался оживить в памяти сохранившиеся приятные воспоминания, как его, все так же продолжающего висеть, вдруг стали трясти...

Все тело ныло… Кто-то грубо тряс его, положив ему на плечи костлявые руки и время от времени брызгая в лицо холодной водой...

-  Профессор с трудом открыл глаза...

-  Вокруг него столпились несколько врачей и медсестер клиники. На руках и обнаженных щиколотках он почувствовал мокрые присоски кардиографа... В толпе, среди врачей, стоял и давешний больной... Бледный, он испуганно смотрел на него.  Но теперь ни кончики его ушей, ни нос не были заостренными как прежде...

- Кажется, очнулся... - произнес кто-то над его головой и, склонившись к его лицу, спросил:

-Профессор, как вы себя чувствуете?..

Это был врач из их клиники, он внимательно глядел на профессора, осторожно снимая повязки с его рук...

И главврач был тут же, стоя у самой двери, он тихим, полным горечи голосом говорил кому-то:

- Всех нас ждет такой конец... – услышал профессор его последнюю фразу, сопровождаемую глубоким вздохом.

Профессор вдруг вспомнил все, что произошло накануне, вспомнил эти правдоподобные, полные ужаса разговоры, опасные предостережения, подписывающие ему смертный приговор...

Пелена все еще стояла перед глазами... но голова уже не кружилась. Казалось, на грудь ему положили тяжелый камень.

Потом врачи попытались все вместе перенести его на каталку.

- Не надо... – онемевший язык не слушался…

- Может, отвезти вас домой, профессор?.. – виновато спросил тот самый больной. - Это же я вас так утомил...

Профессор не хотел идти домой, где его подстерегали смертельно опасные сны, человек в серой куртке – посланец пространства сновидений, в ожидании скрестивший руки на груди.

- Не стоит, не беспокойтесь... - ответил профессор и вспомнил древнеегипетскую рукопись, которую переводил этот заботливый больной.

- Мне уже лучше... - сказал профессор, и попытался выпрямиться.

...Врачи разошлись, и в кабинете остался только тот самый больной. Он некоторое время стоял у дверей, виновато глядя на профессора:

- Вы простите меня, профессор. Это я вас так... У вас и без того тяжелая работа, а тут еще я...

 А профессор в эту минуту хотел только одного, чтобы этот походивший на амебу человек с противным голосом убрался как можно скорее. Чем дольше он оставался здесь, чем больше говорил, анализируя что-то, тем больше возникали новые сложности, открывались опасные истины, и тогда и без того больному профессору становилось все хуже...

Больной еще некоторое время постоял у дверей, и, виновато глядя на профессора, тихо мямлил что-то, а потом повернулся и вышел из кабинета.

После его ухода профессор долго сидел, подперев руками подбородок и уставившись на черный телефонный аппарат. Казалось, маленького академика похоронили именно в этом аппарате...

- Все до чрезвычайности сложно и запутано... - думал профессор, постепенно приходя в себя. - ... Этот человек, едва войдя в комнату, своими рассказами о древнеегипетской рукописи раскрывший, за что он приговорен к смерти, несомненно, был послан с целью научно доказать и объяснить, за какие грехи вынесен ему этот жестокий, не подлежащий смягчению и обжалованию приговор...

В противном случае, почему этот человек, позабыв о цели своего визита, без умолка, не давая вставить слово, разглагольствовал о том, что туманит его мысли, доводит его до сердечного приступа, говорил о законах и границах той неумолимой западни, в которой он оказался?!

...Он почувствовал, как холодная испарина опять покрывает лоб.

Все совершенно точно: эти сны, которые он, обливаясь потом и кровью, видел каждую ночь, на самом деле, как и говорил академик, не были снами... это были странствия по неведомым, существующим где-то таинственным пространствам… И пустился он в странствия по бескрайним долинам этого пространства, в чем, как выяснялось, и состоял его грех, с тех пор, как три года назад, после смерти жены, стал предаваться созерцанию чудесных картин, являющихся ему во снах, и, сам того не замечая, постепенно утрачивал связь с реальным миром. Значит, именно это он делал по ночам, дрожащими от нетерпения руками, под чарующую музыку Моцарта, в тусклом свете настольной лампы...

   -  Следовательно... - профессор достал из кармана пиджака платок и промокнул пот на лбу... - следовательно, вот, куда завели его ночные странствия, он невольно стал свидетелем неведомого давления, тайного преступления... И его заодно только это могли поймать в опасные сети, в которых запутался академик. Просто так отпускать живого свидетеля тайного убийства, очевидно, не нужно ни тем, кто здесь, ни, точно так же, тем, кто там...

...И тут у профессора от ужаса волосы встали дыбом: он вспомнил тот решивший его судьбу кошмарный миг, когда парень в серой куртке, на чей след впервые он напал во сне, входя в здание Академии Наук на улице Истиглалийет, вдруг, задержавшись на мгновение, оглянулся и увидел его...

Очевидно, этот подозрительный, осторожный человек направлялся в Академию к академику Сираджову. Предположим, что в ту ночь, в то мгновение, в том сне академик находился в здании Академии на улице Истиглалийет. Значит, получается, что нарушив какие-то границы, переступив какую-то черту, он, подчиняясь неизвестной, тайной закономерности, вошел в сон академика или, как говорится в рукописи, попал в то пространство, где и он, и академик, и человек в серой куртке в ту ночь, в одно и то же время находились в месте, внешне похожем на здание Академии наук, но в действительности - в совершенно иное, том самом запретном, таинственном, опасном пространстве...

...Профессор почувствовал, как удушье снова подступает к груди. Он встал, открыл форточку и долго стоял у окна, вдыхая льющийся снаружи свежий воздух и глядя на улицу.

...Шел дождь...

...Господи, насколько же все точно!.. Почему все совершается с такой точностью?!Все мелочи, соединившись друг с другом, подобно симметричному узору, выполненному с гениальным мастерством, создали цельную, странную и страшную картину....

Профессор, пытавшийся объяснить их с помощью ошибочных гипотез, или принимая за обычные случайности, либо за непонятные совпадения, не мог найти даже самого микроскопического выхода, хоть узенького просвета. А теперь все ясно как на ладони. Во снах, куда он устремился за своей женой и где чуть не поселился навечно, сам того не подозревая, он оказался замешан в следствии по делу приговоренного, и невольно, сам не понимая сути происходящего, превратился в участника этого опасного, секретного дела...

Не может он, молча, опустив голову, подобно жертвенному барану, вернуться домой, чтобы опять отдаться во власть снов. Лишь одно могло прояснить эту совершенно безнадежную картину: рукопись академика. Он должен обязательно найти ее. Приняв твердое решение, профессор вернулся на место, достал из ящика трубку, но, вспомнив об учащенном сердцебиении, которое все еще не утихло, бросил трубку в угол ящика и представил свою одинокую, маленькую спальню, давно не прибиравшуюся постель.

Именно оттуда - из этой комнаты - начинался порог...

... Снова послышался осторожный стук в дверь...

Это опять была медсестра. Она поставила перед профессором чай в маленьком армуду стакане:

- Лимона нет... – И вышла из комнаты.

После ее ухода, помешивая ложечкой чай, профессор подумал, что все столь ясно, но в то же время сложно и запутанно. Выходит, он, никому не мешая, ни во что не встревая, приходя по утрам в свой кабинет в клинике и уходя по вечерам в одинокую квартиру, в своей постели, сам того не ведая, совершал смертный, непростительный  грех... Выходит, и в самом себе, даже в своих снах человеку не дано быть свободным... Самые опасные, жесткие законы и запреты, оказывается, таятся внутри самого человека...

Но сколько потом профессор ни перебирал в памяти, прочитанные им книги по теории и практике психиатрии, он не смог припомнить ничьих мыслей или предположений по поводу этой горькой истины. В психиатрической науке об этом ничего не говорилось...

 

***

 

Гроб с телом академика покоился в большом актовом зале Академии, на высоком, покрытом красным бархатом пьедестале, установленном на сцене, в окружении венков и букетов. Снизу были отчетливо видны его бесцветное лицо и желтые руки, сложенные на вздувшемся всего за один день животе... На бледном лице академика, словно со вчерашнего дня застыли перенесенные во сне муки и ужас. Тонкие ноздри были широко раскрыты, тонкие губы сжаты, словно в плаче.

- Точно такое же выражение было на лице академика днем раньше, когда, сидя в кабинете напротив профессора, он впивался в него полным безнадежности взглядом, как утопающий хватается за соломинку – думал профессор, сидящий в заднем ряду в окружении нескольких старух в очках. - А он с холодностью безжалостного хирурга совершал над ним тысячу операций, причиняя страдания его и без того измученному страхом телу...

 От этой мысли странное тоскливое чувство охватило профессора...                                                                                             -Это он виноват в смерти академика. Это горькая, неопровержимая истина, - думал профессор, - и теперь всю оставшуюся жизнь, все отмеренные ему дни, которые, вероятно, можно пересчитать по пальцам, он обречен, жить с этим чувством вины...

... В зале не было никого, кроме сидящих в первом ряду пяти-шести женщин, человек пятнадцати мужчин, женщин, сидящих рядом с ним и шумно дышащих, так что слышно было, как клокочут и хрипят при каждом вдохе их легкие, и четверых престарелых ученых с орденами на груди, стоящих в почетном карауле, и уже клонящихся в разные стороны оттого, что сменить их было некем. От долгого стояния они, казалось, пропитались запахом формалина, смешанным со звуками траурной музыки, и сами стали походить на лежавшего в гробу академика.

Запах формалина доносился и до сидевшего в конце зала профессора, и усугублял его и без того тоскливое состояние души. Печальная симфоническая музыка звучала, словно не на церемонии прощания с академиком, а оплакивала его собственные последние дни.

Зал постепенно заполнялся людьми. Люди по двое, по трое входили в салон, некоторые здоровались с сидящими в первых рядах женщинами и только потом занимали свои места, другие сразу же поднимались на сцену, возлагали цветы к гробу академика, и лишь затем спускались к сидящим в зале людям.

Глядя на желтые руки академика, лежащего в гробу в окружении цветов, профессор понимал, что вся эта траурная церемония, полная безысходности, непосредственно связана не только с усопшим, но и с ним самим. 

- На самом деле, это безжизненное, известково-белое тело, лежащее сейчас на сцене, на покрытом красным бархатом пьедестале, на вершине горы цветов, по сути дела, не имеет никакого отношения к академику, еще вчера сидевшему лицом к лицу с ним и со слезящимися глазами рассказывавшему о своих проблемах... - думал профессор, покусывая кончики усов. Сам академик был уже очень далеко… Может быть, сейчас он уже на снившемся ему берегу серого, бурного моря. Быть может, в это мгновение бедного ученого, смешав с остальными, укладывают в ящики...

Профессор посмотрел на часы. Без пятнадцати четыре. Через пятнадцать минут тело вынесут. Он поднялся, тихими шагами между рядов пробрался вперед, сел позади полной женщины в черном платке и долго смотрел на сцену - отсюда ему лучше было видно лицо академика.

С близкого расстояния академик вообще не походил на себя. Может это не он?! – подумал профессор, и от этой мысли странно защемило в груди.

Лицо его выглядело полнее, да и вообще казалось, что лежащий в гробу гораздо дородней академика. Теперь, лежащий в этом торжественном зале академик, напоминал какого-то знакомого чиновника, всю жизнь проработавшего на высоких государственных должностях. Или это ему казалось?..

Музыка умолкла. Сидящие впереди смотрели на сцену так, словно там должно было что-то произойти. Время от времени одна из женщин тихо подносила платок к уголкам глаз.

...Воспользовавшись тем, что музыка стихла, профессор наклонился вперед и прошептал пожилой женщине в черном платке:

- Да упокоит Господь его душу. Примите мои искренние соболезнования…

Женщина в ответ промолчала, вместо нее обернулась сидящая рядом с ней женщина, взглянула на профессора заплаканными глазами так, словно он сказал что-то неприличное, затем с обиженным лицом указала на сидящую по другую сторону от нее ухоженную женщину:

- Вот вдова покойного.

Вдова академика - худощавая, красивая женщина средних лет, с острыми чертами лица, чем-то напоминающими самого академика, обернулась и тихо сказала:

- Профессор!?.. Я узнала вас по голосу...

- Я… - начал, было, профессор, но тут же забыл, что хотел сказать. - Да упокоит Господь его душу.  Да будет это вашим последним горем... –сказал он и откинулся в кресле, но, вспомнив, что хотел сказать, вновь наклонился к вдове:

- Я прошу прощения... Наверное, сейчас не время... – тут он оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не слушает и продолжил уже тише, - у меня к вам небольшой разговор...  срочный, если вы не возражаете...

- Ко мне?.. - не оборачиваясь, удивленно прошептала женщина.

- Да, да, к вам... - торопливо прошептал профессор. Он посмотрел на часы, потом огляделся, - Очень прошу... всего пять минут...

- Но сейчас...

Женщины в черном обернулись и с возмущением взглянули сначала на профессора, а потом почему-то и на вдову.

- Послушайте, если это так срочно, хотите, поговорим прямо здесь? Понимаете, дело в том, что...

 Взгляд профессора вдруг упал на сцену, где он увидел, как академик вдруг приподнял безжизненную руку, словно махая кому-то, и снова опустил руку на живот...

Взяв себя в руки, он оглядел людей, сидящих с траурными выражениями лиц и уставившихся на сцену. Ничего, кроме холодной печали, на их лицах не было.

Вдруг, собравшись с духом, он наклонился к вдове академика и прошептал:

- Дело в том, что мне нужна последняя рукопись покойного. Причем очень срочно.

При этих словах вдова академика вздрогнула, обернулась и вонзила в глаза профессора взгляд черных, как уголь, зрачков, тихо спросив:

- Он что-то говорил вам об этой рукописи?..

- Да... - профессор запнулся, - говорил, в смысле... можно сказать, что говорил...

Вдова академика всем корпусом обернулась назад, и, наклонив голову к профессору, прошептала со странной грустью:

- К сожалению, я не могу дать ее вам…

- Почему?.. Вы думаете, что...

- Я сожгла эту рукопись... – вдова не дала ему договорить, - вчера... как только он скончался...

Траурная музыка замолкла, зазвучал национальный гимн.

...Чувствуя, как снова нарастает гул в ушах, профессор откинулся в кресле и уставился на сцену, где на горе цветов покоился академик.

Руки академика лежали неподвижно... Громадный желтоватый зал вдруг сжался, посерел, женщины в черных платьях, сидевшие в первых рядах, словно в каком-то кошмаре, вдруг стали тоньше, и как черные, острые зубья выстроились по бокам, а гроб на сцене, словно, уперся ему в горло...

«Нужно срочно выбираться отсюда, из этой давящей на грудь безысходности, из этого салона со спертым воздухом на улицу…» - подумал профессор, затем встал и, цепляясь полами пальто за стулья, вышел из зала. В вестибюле он достал из кармана пальто платок, вытер почему-то и без того сухие губы, и вдруг вспомнил, что уже два дня у него ни крошки во рту не было.

Вестибюль был пуст. Его слегка подташнивало. Он вынул из кармана пальто платок и, прижав его ко рту, прислонился к мраморному столбу.

Скорее всего, вдову вынудили сжечь рукопись. Что же теперь делать?.. - думал он, расхаживая по вестибюлю и глядя на стоящих по двое-трое и тихо разговаривающих людей. - Идти и покупать себе саван, а потом вернуться домой, обернуться в него и ждать этого настойчивого, упорного посланца смерти в серой куртке!?

Топот собственных шагов раздражал и без того расстроенные нервы профессора.  И вдруг он почувствовал, что ему хочется кричать, выть что есть мочи, разбить равнодушную тишину этого огромного здания...

...Два человек в военной форме, о чем-то тихо разговаривая и не обратив на него внимания, поднялись по лестнице и вошли в зал.

Отвернувшись к стене, профессор прижался к мраморному подоконнику.

 - Все это от нервного расстройства и переутомления... - подумал он. – Нужно добраться домой, принять успокоительное и хорошо бы выспаться до наступления темноты…

...Двери актового зала широко распахнулись. Несколько человек вышли в вестибюль, затем показался гроб с телом академика, покрытый атласной тканью, затем вынесли несколько венков, за ними стали выходить люди...

Люди, несущие на плечах гроб, прошли в двух шагах от профессора, и ему показалось, что он снова слышит тихий стон академика, зовущего его на помощь. Вслед за людьми, несущими гроб, мимо профессора прошли женщины в черном, вперив в него полные негодования взгляды.

На миг профессору захотелось скрыться из вида, сойти по лестнице, смешаться с людьми, затеряться в толпе. Гроб проследовал мимо него вниз по лестнице...

- Профессор...

 Это была вдова. Она с беспокойством во взгляде смотрела на него из немноголюдной толпы, идущей за гробом. Опустив голову, он смешался с процессией...

***

 

 На части улицы движение машин было остановлено. По улице Истиглалийет, как раз в том самом месте, где несколько дней тому назад профессор во сне попал под пристальное внимание человека в серой куртке, гордо и торжественно плыл гроб. Вдова замедлила шаги и пошла рядом с профессором.

От вдовы пахло формалином.

- Наверное, всю ночь она провела рядом с покойным... - подумал профессор, и ему представилось, как в одну из ночей и его тело, напичканное формалином, также будет лежать в гробу в его безлюдной квартире.

В отличие от академика, ту ночь до утра он проведет в одиночестве. И только из угла комнаты на него будет смотреть рябой парень в серой куртке.

- Профессор... - вдова академика мелко семенила, прижимая к груди маленькую сумочку. – Вы ведь даже не сказали, для чего вам нужна эта рукопись...

Сказав это, вдова вдруг посмотрела прямо в глаза профессору.

- Я просто... – он почувствовал, что хочет поскорее избавиться от этого торжественного шествия, от этой женщины с черными, как уголь зрачками, словно являющимися продолжением его снов… - я хотел прочесть его последнюю работу… Вернее он сам хотел этого.

- Профессор... - вдова академика взяла его под руку, - ... я никогда не могла читать его рукописей. Он писал старым, арабским алфавитом. А я хочу знать, чем он занимался в последние годы. Полагаю, я имею на это право.

- Конечно, безусловно. Дело в том, что и я по той же причине хотел прочесть эту рукопись.

- Мне кажется... - вдова поднесла платок к носу, -  вы от меня что-то скрываете. И он тоже в последнее время что-то скрывал от меня...

Профессор не ответил. С трудом волоча ноги, онемевшие от усталости и бессонницы последних недель, он проклинал себя за то, что пришел сюда.

- Я теперь понимаю... - женщина, прищурившись, глядела куда-то вдаль. - Все из-за этой рукописи. Все несчастья начались с тех пор, как он начал работать над ней, он и сам часто говорил об этом. У него расстроились нервы, в его снах поселилось зло...

«В его снах поселилось зло...» - несколько раз повторил про себя профессор. – Как видно, зло поселилось во снах не только несчастного академика.

- Именно поэтому я и хочу прочитать эту рукопись... - повторил профессор и обнаружил в душе удивительное спокойствие. - Если бы вы не сожгли ее, я прочитал бы и избавил вас от беспокойства. Но, к сожалению... - профессор замедлил шаг, казалось, и его пальто постепенно пропитывается запахом формалина. - Примите мои соболезнования. Прошу извинить меня, я не смогу присутствовать на похоронах, мне нужно возвратиться на работу… До свидания... - с этими словами он повернулся, вышел из толпы, поднялся на тротуар и, ни о чем не думая, спрятав руки в карманы, пошел в сторону трамвайной остановки.

- Профессор... – послышался откуда-то сзади голос вдовы академика…- Послушайте, профессор... – женщина, покачиваясь на высоких, неустойчивых каблуках своих туфель, быстрыми шагами спешила к нему. Она на ходу раскрыла сумочку и протянула профессору маленькую записную книжку:

- ... Возьмите... Это его записная книжка. Может быть, вы здесь что-нибудь найдете...  Что бы он ни писал, он сначала делал здесь заметки...

... Профессор полистал книжку... Она была небольшой, величиной с ладонь, в бордовом потрепанном переплете, некоторые ее страницы пожелтели и выпали. Почему-то она, толи ветхостью, то ли чем-то еще, напоминала сны профессора. Ему казалось, что в тот страшный миг, когда академик боролся с человеком в серой куртке, она выпала из его кармана, точнее, выпала из его сна...

- Последние дни он говорил только о смерти... Завещал похоронить вместе с ним и рукопись... А я, дура, в ту ночь, когда он скончался... будто с ума сошла... бросила ее в печку и сожгла... - вдова снова всхлипнула. - А это взяла, чтобы вместо рукописи положить в гроб...

- Отдать мне записную книжку это все равно, что положить ее в гроб, - подумал профессор, перелистывая страницы...

- Профессор, дайте слово, что прочитав, вы все объясните мне...

- Обещаю... - сказал профессор, пряча книжку во внутренний карман пальто, попрощался с женщиной, перешел на другую сторону улицы и, чувствуя беспокойные взгляды оставшейся позади женщины, свернул в сторону и пошел вниз по мощеной булыжниками улице к аллее в конце улицы...

... На ходу он несколько раз клал руку в карман и поглаживал пальцами ее обложку. Она была мягкой и теплой.

Когда он дошел до аллеи, гул толпы, следующей за гробом академика, уже почти не доносился. Профессор вошел в садик с нижнего входа, прошел по узкой тропинке, окруженной елями, выбрал место подальше от чужих глаз, сел, достал заветную книжку, приятно холодящую грудь, и стал торопливо перелистывать ее, переворачивая оторванные листки с обрывками мыслей и слов, записанных по обе стороны листов.

... Некоторые страницы были исписаны мелкими знаками, кривыми буквами старого алфавита, и от обилия сокращений их почти невозможно было читать. На некоторых страницах были маленькие схемы и таблицы, напоминающие странные карты и описывающие какое-то устройство... Попадались и совершенно пустые страницы. Потом обрывки слов, цифры...

Нацепив очки, он попытался прочитать эти слова:

«... не так не-поз-на-ва-ем, как счи-та-ет-ся...» Потом снова шли какие-то наспех и оттого неразборчиво написанные слова, обрывки фраз, какие-то дугообразные линии, кубы, ромбы, стрелки...

Он перевернул страницу и, снова разбирая по слогам, смог составить фразу: «...лишь душа». Мысль снова оборвалась, далее следовала неразборчивая запись, обрывки мыслей, мелкие, непонятные значки, похожие на цифры, отдельные буквы...

И далее опять: «...че-ло-век не-со-вер-ше-нен. Это не-у-дач-ный результат тысячелетнего эксперимента ученого». Рядом с этой записью стояли два восклицательных знака, а затем с большим трудом можно было прочесть: «Душа – тело… душа – сознание…   киш... «

...Последнее слово профессор никак не мог разобрать. То ли кашемир, то ли категория, или кишечник... Так и есть: ки-шеч-ник... - прочитал профессор по слогам.

... душа – сознание и кишечник... сознание и кишечник?.. - что это могло значить?!.

Он продолжил чтение: «... рабство единства…его в раба... никогда не отпустит на свободу…».

 «Не отпустит на свободу...» - несколько раз повторил про себя профессор, затем перелистал еще несколько страниц, снова прочел последнюю строку, и смутно, приблизительно, но понял ее.

- А может быть, - думал профессор. - Нет, не может быть, а точно – человек не свободен... – и при этой мысли странный холодок пробежал по телу, - ... даже от собственных снов. Если человек зависим от всего - от воздуха, температуры, природы, даже от собственного тела, от отдельных глупых мышц, то, конечно же...

- Насколько все смешно и бессмысленно?! -  думал он, глядя на густо растущие впереди деревья... - Но если человек, наподобие кошки, собаки или какого-нибудь жука, рожден только для того, чтобы умереть, зачем тогда ему даны чувства, духовность, логика и талант?..

Все совершенно точно... Чувства человека и кишечник,- это понятия одного рода - думал профессор, глядя на темнеющие в сумерках деревья... Чем еще, кроме горькой иронии, можно назвать это?..

... Трепещущие от любви сердца молодых людей, и рядом, подобно заводу, производящий что-то кишечник... Или свежее семя любви, проросшее в старом, изрытом морщинами человеке?!

- Конечно, конечно, - думал профессор с возбужденно бьющимся сердцем, - это насмешка... Горькая насмешка... Но почему? За что?..

... Вдруг профессору показалось, что кто-то из-за темной гущи деревьев наблюдает за ним... Мороз пробежал по телу...

Он взглянул на оторванные листки записной книжки академика, упавшие на землю. На одном из листков он увидел спокойно сидящее, уродливое насекомое, похожее на улитку. Подняв маленькую слепую головку, насекомое смотрело на него снизу вверх …

... Профессор вздрогнул и вскочил, как ужаленный... Записная книжка, лежащая на коленях, упала на землю, и ветер, блуждающий среди деревьев, кружащий вокруг скамьи, с воем голодного волка подхватил ее оторванные страницы и увлек за собой в гущу деревьев... Маленькие, желтые листки - последние следы уже мертвого мозга академика, заметки для сгоревшей, обратившейся в пепел рукописи, разлетелись под порывами ветра по саду…Он успел подхватить несколько листочков, но идти вглубь темных деревьев на поиски остальных не решился.

... Вдруг оказалось, что уже давно стемнело и вроде даже похолодало... Профессор поднял воротник и оглянулся... На безлюдный парк опустилась таинственная темнота…

Странно, что он до сих пор не подозревал о существовании этого парка в этом месте, где много раз проходил на протяжении долгих лет, - думал, дрожа от холода, профессор. - Кажется, об этом сквере вообще никто не знает. Потому что до сих пор сюда не ступала нога человека. Или этот парк и не парк вовсе, а очередное пространство сна, в которое мог войти только он...?

... Темнота сгущалась, и казалось, деревья стали шуршать громче... Этот угрожающе нарастающий шорох напомнил профессору его сон, смерть академика, задушенного под такой же шорох.

... Ежась от ужаса, сунув руки в карманы, профессор направился к тропинке среди елей, которая привела его сюда...

... Но вместо того чтобы вывести его из парка, тропинка, усыпанная гравием, привела его в другой парк, где росли огромные тополя... Здесь росли какие-то странные растения, напоминающие водоросли. И ветер, как ни странно, здесь дул по-другому… Он не качал ветки деревьев, а стелился понизу, огибая стволы деревьев. 

Профессор остановился на тропинке, ведущей куда-то вглубь темной гущи тополей, и некоторое время прислушивался к странному вою, доносившемуся отовсюду сразу. Что это за место?..

Долго, цепляясь за острые сучья деревьев, задыхаясь от грозного шороха сада, он шел по той же тропинке, по которой пришел, надеясь найти выход... Он должен был быть где-то здесь, профессор хорошо помнил, что, войдя в аллею, он не стал уходить вглубь, вернее ему не хватило на это терпения, пройдя несколько шагов и дойдя до ближайшей скамейки, он сел, и погрузился в чтение записной книжки академика…

Видя безуспешность поисков, он решил идти в противоположном направлении, однако ничего похожего на выход и в помине не было... Вход с колоннами исчез. Или растворился в этом непроглядном мраке, в который так неожиданно погрузился сад…

Ветер усиливался, темнеющее небо опускалось все ниже. Вернувшись к скамейке, профессор попытался вспомнить, с какой стороны он вошел, но тщетно... Сад напоминал яблоко, аккуратно разделенное на четыре равные части.

И вдруг он чуть не задохнулся от пришедшей ему ужасной мысли...

... Этот парк - просто утопающий в темноте остров, без входа и выхода. … Эти огромные тополя, угрожающий шорох и мрак - все это из его тесных, душных сновидений...

Где-то совсем рядом и будто откуда-то сверху послышались странные звуки, напоминающие сигнал троллейбуса и гудков машин. Ускоряя шаг, профессор пошел на эти звуки, но на полпути застыл, пораженный ужасом...

Впереди опять была та же стена густых огромных тополей... Они покачивались от ветра и угрожающе шелестели листьями…

Он повернулся, и, чувствуя, как темнеет перед глазами, огляделся.

... Со всех сторон его окружали одинаковые густые тополя...

... Обхватив голову руками, он опустился на землю, спрятал лицо в коленях, и, дрожа от страха, громко, по-детски заплакал...

...Где-то за сквером послышался шум кортежа машин, пронесшихся по улице... Чей-то густой голос нервно кричал в мегафон:

- Освободить дорогу!.. Дорогу!.. Дорогу!..

 

Часть III

 

- Аллахун меселли эла Мухаммадин ве Али Мухаммед… ве Лиллахи хамд... Аллаху акбар...

…Опустившись на колени, под звуки молитвы, отдающейся эхом от стен, он коснулся лбом пола.

При каждом поклоне какая-то точка в мозгу вздрагивала, словно кто-то тонкими невидимыми нитями останавливал, тянул мозг назад.

Оторвав голову от пола, он выпрямился, молитвенно сложив ладони и, произнося молитву, снова склонился, прижимаясь лбом к расстеленному на полу ковру.

От ковра пахло овечьим сыром...

- Субхан Аллах!.. Субхан Аллах!.. Субхан Аллах!..

 ...Поднявшись вместе со всеми, краем глаза взглянул на по-детски пухлое, гладкое лицо министра обороны, стоящего справа от него.   

Министр бормотал слова молитвы, уставившись в потолок. Лицо его было задумчиво, щеки напряжены. Казалось, он и впрямь установил контакт с Богом.

«Удивительно, - подумал он, - годы идут, все стареют, покрываются морщинами, а его лицо будто молодеет, глаза становятся все прозрачней, лицо проясняется, а бескорыстная улыбка делает его похожим на детское личико».

Все эти годы, храня ему безукоризненную верность, постоянно готовый исполнить любое, даже самое незначительное его поручение, министр тайком молодел…

Слева от него стоял Шейх, нарочно на шаг впереди, видимо, чтобы не видеть его молящимся.

Голова министра внутренних дел, стоявшего чуть позади Шейха, казалась маленькой, слабой, а руки и ноги игрушечными - они не гнулись при поклонах. Его ничего не выражающее лицо и густые волосы, больше похожие на папаху из черного мрамора, круговые движения головой никак не гармонировали с молитвой. Он подумал, что министр молится с таким деловитым лицом, словно старательно выполняет какую-то секретную военную операцию. Эта мысль показалась ему смешной, но, взяв себя в руки, он согнал улыбку с лица.

- Гульху валлаху ахад, Аллаху самад, лем йелид, велем юлед, велем йекун леху куфувен ехед. Субхан Аллах…

Вместе со всеми он еще раз опустился на колени, и прижав лоб к ковру. Снова выпрямился, раскрыл ладони, произнося слова молитвы.

Он знал, что все внимание коленопреклоненно молящихся позади было устремлено на него. И потому старался выполнить все движения точно и вовремя.

Впереди всех стоял премьер-министр, и, кажется, снова уставился ему в затылок черными зрачками глаз, которые однажды от треволнений последних лет испуганно расширились и больше уже никак не уменьшались. В последнее время куда бы ни посмотрел премьер своими черными, как уголь, зрачками, там ложилась тень.

- Ве ала али Сейида Махаммад, ве али Асхахи Сейидине Мухаммад, ве ала Ансари Сейидине Мухаммад...

«Безусловно, премьеру его смерть не нужна, - подумал он. – Ни премьеру, ни остальным его «преданным» министрам. Сейчас его смерть могла только все перепутать, смешать… и эти министры, с сиротливым видом и восторженным волнением совершающие рядом с ним намаз, могли сгинуть в мгновение ока, как вьющиеся над озером насекомые под порывом ветра».

…За спиной кто-то закашлял. Казалось, кто-то из стоящих позади него подавился, поперхнулся мыслями, только что промелькнувшими в его голове…

«Да и само озеро вызывает тревогу... – подумал он, снова склоняясь к полу. – Нет, его смерть в данную минуту никому не нужна, а вот старение его…»

Поднимаясь вместе со всеми, провел рукой по лицу, совершая салават. 

«Да, его старение нужно всем, как вода, как воздух. Поэтому они и стоят у него за спиной, читают молитву и жадно, как выброшенная на берег рыба ловит последние капли влаги, впитывают острыми взглядами слабость его мышц, предвестниц старости – замедленность движений или неловкость жестов. Наверное, только его старение заглушает страх в их душах...» -подумал он.

Поразительно, как это бессознательное стадо видело в нем смертельную опасность, причины которой не понимали и сами, но и без него они были бессильны.

-...Ла Илаха Иллаллах…

Вместе со всеми он опустился на колени...

…Толстые ляжки Шейха не позволяли ему удобно сидеть на коленях, он поминутно покачивался, стараясь удержать равновесие, чтобы не свалиться вбок.

 …Сердце сжалось…

Этим людям он нужен для обеспечения неприкосновенности их ничтожных жизней и имущества, которое им дороже жизни. Они говорили это прямо и открыто: «Только вы можете уберечь эту страну от войны! Если кто и положит конец голоду и нищете, это вы! Судьба наших детей в ваших руках!»

…Прижал лоб к полу. «Видно так на роду написано, - подумал он, - молиться в этом душном, пропитанном множеством запахов месте, рядом с этими насекомыми...»

…Позади кто-то трижды подряд чихнул, потом зафыркал, словно запер нос на ключ.

От узких окон мечети, украшенного золотистыми росписями потолка, ему стало душно. Потолок к верху сужался, и это придавало еще большую тесноту помещению.

Выпрямившись, он молитвенно сложил ладони и, произнося слова молитвы, подумал что, что с того, что не приходится каждый день молиться с этими трусливыми насекомыми, все равно он вынужден жить рядом с ними, и похоронят его рядом с ними...

Встав, наклонился и подумал о тех, кто после смерти может лежать рядом с ним.

…Рядом с ним, наверное, будут хоронить писателей, всю жизнь посвятивших простейшим узорам слов, описывающих примитивный мир, созданный их поверхностным мышлением, или же ни на что не способных, бездарных государственных деятелей, пугающихся собственной тени.

При мысли об этом ощутил горьковатый запах, пропитавший Аллею Почетного Захоронения, витающий вокруг могил аромат смерти, источаемый мелкими желтыми цветами, чьи корни питают соки мертвых костей...

...Намаз закончился.

Раскрасневшийся и вспотевший от частых поклонов Шейх, медленно подошел к нему, протянув свои коротенькие руки, мягко пожал ему руку своими пухлыми ладонями, и на миг нагнулся, словно намереваясь поцеловать ее.

- Благое деяние с вашей стороны помолиться за упокой шехидов – совершить пятничную молитву. – Шейх с трудом ворочал толстым языком, - В столь трудный час, вы смогли найти время…

Шейх долго держал в потных ладонях его руку и не только не собирался выпускать ее, но сжимал все с большей любовью, и глаза его отчего-то сверкали все ярче и ярче.

…Кое-как высвободив руку, приветственно маша людям, забравшимся на стены и ворота мечети, и, сопровождаемый ярким светом камер, шустрыми телохранителями и министрами, вышел из мечети, постоял на ступеньках, приветствуя людей, собравшихся во дворе, потом сошел вниз. На улице он сел в черную машину, стоящую точно в центре поджидающего его кортежа.

Машины медленно рассекая толпу, собравшуюся на узкой улице, повернули за угол и, выехав на широкий проспект, набрали скорость.

- Никуда не заезжаем, господин Генерал?.. – не отрывая взгляда от дороги, спросил сидевший впереди вполоборота к нему помощник.

- Нет, – тихо ответил он и взглянул на сидевшего слева от него мощного телохранителя, бледного от напряжения.

От парня так же, как и вчера, резко пахло одеколоном. Нажав кнопку, он опустил окно.

Отчего после каждого посещения мечети его подташнивает? - подумал он и понюхал ладонь.

Телохранитель достал из кармана мокрые салфетки и вытер его руки.

Странно, почему-то в последнее время запахи раздражали его. Может, это интоксикация какая та?

От этой мысли заныло в груди. Он потер похолодевшие руки и попытался вспомнить вкус блюд, которые ел в последние дни, и наглое, с женской улыбкой, лицо повара, которого приняли на работу по протекции премьер-министра.

Нет, дело не в еде, здесь какое-то другое отравление...

...Тротуары были полны прохожими. Несмотря на сильный ветер и промозглую погоду люди с растерянными лицами что-то кричали и приветственно махали кортежу, хоть и не могли увидеть его за затемненными стеклами автомобиля.

Лица людей, выстроившихся вдоль тротуаров, вдруг показались ему знакомыми. Они напомнили ему далекое прошлое - детские годы, игры на узких сельских улочках и разрумянившиеся от криков и хлопков лица товарищей. А потом он вспомнил, как в один прекрасный день эти игры в одночасье надоели ему, и в родном селе стало как-то тесно...

«Странно, - подумал он, - тогда остыв к сверстникам, он не почувствовал тяги и к взрослым... Отчего, - подумал он, - в родном селе, в окружении близких, он предпочел остаться волком-одиночкой? Хотя нет, волком-одиночкой он стал позже, когда окончил институт и начал работать в Комитете Государственной Безопасности. В те страшные годы, когда он один за другим терял самых близких людей…»

- Вас не продует?.. – оглянувшись, спросил помощник и снова уставился на дорогу.

Аккуратная прическа, белый накрахмаленный воротник делали помощника похожим на предателей из фильмов про войну, которые он видел еще в детстве. Он вспомнил, что всю жизнь в родных местах, среди близких и друзей, всегда ощущал себя одиноким волком, заблудившимся, по ошибке забредшим в село и попавшим в западню. Потом пронес это необъяснимое, непонятное одиночество через всю свою жизнь: молодые, горячие годы и гораздо позже – когда он уже работал на различных государственных должностях, когда приходилось растворять, прятать это одиночество в фальшивой близости, которую ему приходилось выстраивать с окружающими людьми. За что ему такое несчастье?  Ведь вся родня, начиная с далеких предков, спокойно и счастливо жила в тех местах, среди тех людей и была довольна своей бедной, скромной жизнью?!. Почему же он не мог так жить?.. Под какой же звездой он явился на свет?!

...Впрочем, об этом он будто, что то знал...

  Знал, под какой звездой родился. И, казалось, знал даже цвет этой звезды... будто и побывал там...

– …и Садыхов... – сказал помощник и обернулся к нему.

 На лице его было все тоже встревоженное, беспомощное выражение.

- С Садыховом потом разберемся, скажи, пока не было возможности взглянуть.

- А насчет выступающих...

- Пусть дадут слово нескольким родственникам погибших. Думаю, этого будет достаточно.

Посмотрел на часы. Начало одиннадцатого.

Телохранитель тоже почему-то посмотрел на часы и закашлял.

...Телохранителя давно мучил кашель. Парень старался сдержать его, давился, краснея слегка покашливал, и полными слез глазами продолжал смотреть в окно…

Телохранитель был словно связан с ним невидимыми нитями. Спал, когда спал он, просыпался вместе с ним, даже на часы смотрел в одно и то же время. И сколько раз было, что при чьем-то случайном движении, остром взгляде, подозрительной походке, этот молодой телохранитель, чувствовал он, внутренне напрягался вместе с ним. В последнее время — это внутреннее напряжение, эта дрожь, кажется, ни на миг не оставляла телохранителя. Может быть, этот чуткий, преданный парень, всей душой прикипевший к нему, уже привык к постоянной внутренней дрожи.

Краем глаза взглянул на телохранителя. Этого молодого человека, приходящегося ему дальним каким-то родственником, из того далекого села, полного теплых воспоминаний и близких, он принял на работу с первых дней прибытия в столицу. За эти несколько месяцев парень, которому едва исполнилось тридцать лет, словно постарел на десять лет. Под глазами залегли темные круги, исчез розоватый цвет щек.

«Это все результат напряжения последних месяцев, встреч, каждую минуту таящих опасность покушения или смерти, страха, испытываемого на бесконечных и все нарастающих числом пустых общественных мероприятиях».  - подумал Генерал. Может быть, и ему снятся те же тревожные сны, что и ему.

Он еще раз взглянул на телохранителя.

Тот усталым взглядом смотрел на улицу, но все его внимание было сосредоточено на нем.

Нет, телохранителю снятся другие сны… В противном случае, он сразу же почувствовал бы это прямо во сне. Как чувствовал все, что касается, или может иметь отношение к нему. Как, живя в своем одиноком доме, в маленьком провинциальном городке, еще за несколько месяцев до кровопролития в казарме на окраине столицы почувствовал, что должно произойти, и все трагические последствия этого...

...И вспомнил, как однажды, в один из полных одиночества и забвения дней, проснувшись на рассвете в далеком от столицы провинциальном городке, расположенном на зеленом склоне гор с заснеженными вершинами, еще не встав с постели, он в безмолвии утра какими-то тайными силами тела ощутил, как нечто, подобное огромному невидимому колесу, медленно двинулось, скрипя тяжелыми ржавыми цепями... Вспомнил, как внезапно изменился, словно похолодел воздух, сочившийся сквозь рамы закрытых окон, как в тот удивительный день и государственный гимн, доносившийся из радио в соседнем доме, звучал еще более величественно. Как нечто, стелясь по земле, подобралось к нему из туманных далей, как потемнело в глазах, и он чуть не упал без сознания.  И ощущая, как сердце от волнения стучит в груди, словно колотится в дверь и рвется наружу, там же, лежа в постели в своем безлюдном доме, понял все, что должно произойти...

...Машины остановились. Помощник, проворно выскочив из автомобиля, распахнул для него дверцу.

...Он вышел из машины, глубоко вдохнул свежий воздух, поднеся ладонь к глазам, посмотрел на вершину горы. Затем снял туфли и надел поданные телохранителем ботинки.

- Здесь должна быть тропинка, - сказал он и пошел по склону горы, цепляясь ногами за кусты.

- Мы здесь давно не были, господин Генерал, тропинка, наверное, уже заросла травой...

...Голос помощника прозвучал сзади, он, прерывисто дыша, спешил за ним.

Откуда, подумал он, этот юноша может знать, что он давно сюда не приезжал?.. Он попытался вспомнить, когда был здесь в последний раз, но, как ни странно, ему это не удалось. Всплывали лишь какие-то туманные воспоминания...

...Поднявшись до середины склона, он остановился и, обернувшись назад, взглянул на своих неуклюжих спутников, пыхтя и обливаясь потом, спешивших за ним. Лишь он один не вспотел и дышал спокойно.

...Только у самой вершины его сердце дрогнуло от доносящегося сверху визга камнерезных машин.

...Визжали станки, обтесывающие величественные колонны мавзолея, строители возводили внутренние части, кто-то таскал на стройку песок, цемент...

...Он, наверное, чувствовал бы себя спокойней, если б строительство закончилось. Здесь, на этом небольшом, обдуваемом теплым ветром пространстве, он, быть может, смирился бы с необходимостью жить и умереть среди этих никчемных людей, громадных жуков и толстых улиток, и утихла бы, щемящая грудь, тоска...

...Министры наконец-то тоже добрались до мавзолея и, толпясь вокруг стройки, с серьезным видом что-то тихо обсуждали, глядя на лежащие на земле мраморные плиты и колонны.

...Он вошел в просторный салон мавзолея и направился к бронзовому пьедесталу, стоящему в центре помещения, на котором должен быть смонтирован стеклянный воздухонепроницаемый саркофаг.

При свете падающих откуда-то сверху солнечных лучей пьедестал сверкал, как огромная хрустальная пепельница.

 Рядом тут же возник глава городской исполнительной власти, и, показывая на выложенный мозаикой пол мавзолея, проговорил:

- ... Грунтовые воды просачивались, господин генерал, в основном, из-за этого работы задержались...

- Вода?.. Здесь?.. На этой высоте?.. Странно...

- Представьте себе... Видно где-то здесь, на высоте, проходит русло подземной реки. Или, может быть, где-то здесь находится исток какого-то родника...

- И что теперь?.. – нетерпеливо перебил он главу городской исполнительной власти.

- Передвинули пьедестал... Фундамент углубили почти на двести метров, чтобы быть совершенно уверенными...

... Глава говорил так увлеченно, словно речь шла не о мавзолее, где со временем будет покоиться его безжизненное тело, а о строительстве жилого дома, куда скоро вселятся счастливые новоселы.

- И что – теперь все надежно?..

- Так точно, господин генерал... - со смущенной улыбкой ответил глава городской исполнительной власти и покраснел.

- Значит, все надежно… - он взглянул ему в глаза.

Радость, поблескивавшая в глубине его мелких, напоминающих бараньи, глаз, тут же исчезла, а зрачки стали стремительно сужаться…

- Я... – выдавил он из себя и умолк, словно остальные слова вмиг вылетели из памяти.

...Рабочие, отложив инструменты, куда-то отошли. В мавзолее остались только они двое... Их голоса отдавались гулким эхом от пустых стен Мавзолея...

...Глава, нервно пощипывая спрятанные за спиной полные руки, молчал, ноздри его мелко подрагивали, а взгляд был устремлен почему-то не на его лицо, а на кадык.

- Я с тобой разговариваю... Что уставился?.. Отвечай.

Глава муниципалитета забился, как попавшая в силки птица, и беспомощно пожав плечами, подавленно сказал:

- Что говорить?..

- Повтори то, что говорил...

- Что?.. – голос главы городской исполнительной власти дрожал.

- Скажи: «теперь мы твердо уверены в том, что вода не смоет ваш труп, можете спокойно умирать»... – тихо сказал он, чтобы стоящие снаружи не услышали.

- Я... – глава сжимался прямо на глазах, лицо его сморщилось, глаза превратились в щелки, нос заострился...

- Ну! Или ты не уверен?.. - и получая странное удовольствие, поглядел на бледнеющее лицо главы исполнительной власти.

- Нет, отчего же?.. Я уверен, уверен... – озабоченно ответил он.

- Тогда скажи...

 Глава городской исполнительной власти опустил голову, продолжая прятать руки за спиной, и, переминаясь с ноги на ногу, беззвучно заплакал, как наказанный ребенок.

 Терпение его лопнуло. Снаружи слышались звуки шагов.

- Ну, все, прекрати...

...Глава плакал. Его толстые, короткие ноги не стояли на месте, он бессознательными движениями вытирал то слезы, то пот со лба…

- Говори...

- ...ваш труп... – запинаясь, проговорил он, глядя куда-то в сторону, потом лицо его по-детски сморщилось, и он упал на колени, подполз к нему. Глаза на его побледневшем лице готовы были вылезти из орбит.

- Простите меня, Ваше превосходительство... – взмолился он, и упал ему в ноги.

... Он отступил. От главы несло глиной...

Он на коленях пополз за ним.

- Я вас люблю... помилуйте меня ваше величество... помилуйте... – молил он, и, уронив голову на землю, заплакал.

- Встань! – тихо, чтобы не услышали остальные, на улице, сказал он. – Встань, идиот, не ровен час, войдет кто-нибудь.

...Но глава исполнительной власти словно и не слышал его и, перебирая толстыми ляжками, снова подполз к нему.

- Это они сбили меня с пути, господин генерал!.. Похитили разум... я вас люблю... Ведь кого еще, кроме вас, я могу любить?!  Пощадите!

...От нервного напряжения, или от ненависти, окутавшей как черный туман все его нутро, он ощутил во рту ядовитую горечь... Ему хотелось растоптать, как мерзкое насекомое, это униженно ползающее в его ногах существо, глаза которого источали предательство…

- А сам ты как думаешь, достоин прощения?..

...Глава исполнительной власти, не отрывая головы от земли, в отчаянии стонал... Его плечи сотрясались от рыданий… или от смеха?..

...И тут толстая шея главы каким-то образом оказалась в его посиневших от гнева руках... Его пальцы сжимали его шею, как когти орла сжимают пойманную в воздухе жертву. И по мере того, как он сжимал ее, круглое лицо главы исполнительной власти опухало...

...С трудом ворочая вываливающимся изо рта почерневшим языком, он хрипел:

- Восемьдесят семь... восемьдесят семь...

Он отвел руки, но глава исполнительной власти не пришел в себя. Упав ничком на землю, он, захлебываясь пытался дышать, и замолк…

...Он вздрогнул и проснулся...

- Я говорю, от города не далее восьмидесяти семи километров... – говорил водитель телохранителю через окно.

Сердце бешено колотилось в груди...

...Значит, он заснул... И водитель там, во сне, тоже был совсем рядом, вот так же сидел за рулем и вел машину.

...Он посмотрел на часы. Всего восемь минут...

Удивительно, как за несколько минут сна успеваешь пережить несколько часов, а то и дней...

Он попытался вспомнить лицо человека, которого во сне с криком душил, задыхаясь от гнева... Кто это был?.. За что он душил его с такой ненавистью?

Твердо помнил одно - кто бы ни был тот человек, душил он его не за задержку строительства... Он смог вспомнить лишь мраморные плиты и колонны. И податливое, как пластилин, толстое горло, в которое легко погружались его побелевшие от гнева пальцы…

- Далеко еще?.. – он посмотрел в глаза водителя, отражающиеся в зеркале заднего вида.

- От силы тридцать – тридцать пять километров...

Водитель смотрел на дорогу. И лицо у него было такое, словно он только что видел тот же сон, и даже знает, кого он душил во сне, а теперь притворяется, будто ничего не знает...

- Снова этот мавзолей... – раздраженно подумал он, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. Одно время, помнится, он избавился от него. Там, в маленьком провинциальном городке, по ночам, в тишине дома, нарушаемой только скрипом изъеденных жучками старых шкафов, ему снились совсем другие сны. Сейчас он не мог точно вспомнить те сны, но несомненным было одно – каждый раз пробуждение огорчало его, серовато-розовые, украшенные узорами бута стены спальни, казалось, надвигаются на него, и тогда хотелось снова вернуться в сон.

Глядя на соленое озеро, мимо которого они проезжали, он вспомнил, что где-то читал, будто сны – это своеобразное отражение происходящих за день событий, внутреннего беспокойства, воспоминаний, различных положительных или отрицательных эмоций.

Если это так, то откуда в его снах взялся этот приобретающий из ночи в ночь все более законченные очертания мавзолей?..  Откинувшись в кресле, он закрыл глаза. Может быть где-то, в какой-то далекой стране он видел этот величественный мавзолей, поразивший его воображение, и теперь, сам того не подозревая думает, что когда-нибудь для него будет возведен такой же, и это сохраняется в его подсознании, а сам он об этом каким-то образом не помнит?!.

...Помощник обернулся к нему и протянул стаканчик с дымящимся чаем. Рука парня дрогнула и немного чая пролилось из маленького армуду стаканчика на блюдце.

- Простите... – сказал помощник и тут же отвел руку, словно в наказание хотел вылить этот чай на себя, или выпить дымящийся чай, не дожидаясь, чтоб он остыл.

- Ничего, спасибо. – Он взял стаканчик из рук помощника и осторожно понюхал чай.

Напиток приятно пах корицей.

- С корицей... Вы любите... – сказал помощник, глядя в окно, чтобы скрыть смущение.

Помощник что-то путал. Он вообще не любил чая с пряностями.

Сделав маленький глоток, он подумал, что вообще-то это плохой признак. Если каждую ночь будет сниться одно и то же, развивающееся по какой-то странной логической цепочке, этот сон все больше будет походить на явь.

Сделав глоток чая, он положил стаканчик на блюдце, и подумал, что ни в те годы, что работал в Москве, ни прежде, когда он возглавлял эту страну, у него не было никаких проблем, связанных со сновидениями. 

В те годы его сны были продолжением его напряженной общественной деятельности, требующей максимальной осторожности и чуткости. Память услужливо предоставила несколько особо запомнившихся снов тех лет – как он душил кого-то галстуком или телефонным шнуром, как он на похоронной церемонии, наклонившись, шептал в мертвое ухо лежащего в гробу руководящего работника прощальные слова, стоит, как солдат почетного караула, на ярко освещенной сцене, и гневно созерцает полный салон людей, который погружает в темноту силой своего взгляда. Странно, память сохранила эти сны так, словно он видел их вчера.  Но дело было в том, - подумал он, достав из внутреннего кармана таблетки от сердца, и кладя одну под язык, - что те сны не выстраивались по какой-то странной закономерности, не являлись продолжением друг друга, и ни один сон не был связан с другим…

...Телохранитель смотрел на стаканчик с чаем, который он взял у помощника, и держал в руке, иногда отпивая по глотку… 

…Он снова понюхал чай и сделал еще один глоток.

Кажется, у телохранителя пошаливают нервы... – подумал он. – В последнее время любая мелочь, которая может представлять опасность для его здоровья, пугает парня, сея в его душе тревогу.

- Он не горячий, не переживай, - полушутя полувсерьез сказал он, похлопав парня по колену.

Его колено показалось ему горячей, чем стаканчик чая в руке.

Он вспомнил свою прежнюю жизнь в далеком селе, свою большую бедную семью, бледные от недоедания родные лица своих домочадцев, напоминающих от чрезмерной худобы больных подростков, бабку Чичек, которая говорила, с трудом шевеля языком: «Свет очей моих, мой родной»…

Он перевел взгляд на стаканчик в руке – чай слишком медленно остывает. Кажется, вместо того, чтобы стынуть, он наоборот нагревается. От поднимающегося из стаканчика пара запотели окна машины. Или они запотели от дыхания волнующегося телохранителя. Чтобы успокоить парня, он протянул ему стаканчик:

- Выпей...

Охранник, кажется, сначала смутился, но потом взял чашку, мелкими глотками выпил дымящийся чай, и ему показалось, что пар пошел из носа телохранителя. Или просто похолодало?!

...За окном тянулась уныло-серая, пустая степь с покосившимися, ржавыми нефтяными качалками...

...И от этой серой картины за окном он почувствовал, что щиплет в правом глазу...

Он достал из кармана платок, протер правый глаз.

...Правый глаз в последнее время, как тайный враг, нашептывал, что силы его тела иссякают...

...Глаз начал слезиться несколько лет назад, в ту ночь, когда он ехал по окруженной снежными, русскими лесами замерзшей дороге, ведущей из столицы в аэропорт...

Он подумал, что правый глаз, словно не вынеся того неожиданного поворота судьбы, треснул, как холодное стекло, которое неожиданно ошпарили кипятком. Будто в ту ночь, под впечатлением величия огромных русских елей, лопнула самая тонкая, самая незаметная жилка в глазу...

 

 

В последние годы он перечитал много медицинской литературы, чтобы выяснить, что же происходит с его правым глазом, которому не помогали ни капли, ни какие другие средства, но, можно сказать, ничего дельного не нашел. Только в прошлом году в последнем номере журнала «Наука» попалась небольшая заметка о том, что ослабление зрения в правом глазу влияет и на левый. После прочтения этой заметки, правый глаз, словно испугавшись, на какое-то время успокоился, не слезился, не затягивался мутной пеленой.

...Он закрыл глаза, вглядываясь во тьму, в темную изнанку своих век…

-  Слепота – это примерно что-то такое... - подумал он. – Во всяком случае, это еще не смерть. Смерть только там.

В маленьком провинциальном городке, откуда он два месяца назад вырвался, как из брюха мертвой рыбы.

Сейчас он уже не мог точно вспомнить, где прочитал о том, что одно из проявлений ада – это вечно быть прикованным к чему-то так, чтобы люди, проходящие мимо, не видели тебе и не вспоминали о тебе.

Он напряг память, стараясь вспомнить, где прочитал это. Вспомнил.  Это были записки о потустороннем мире одного русского ученого, перенесшего клиническую смерть. Далее, вспоминая все прочитанное о потустороннем мире в религиозных или эзотерических трудах, он подумал, что все описания и исследования наводят на мысль, что потусторонний мир есть ни что иное, как изнанка нашего бытия.

- ...Вот оно, значит, как... – подумал он и снова посмотрел в окно. Все эти картины – голая степь, где не ступала человеческая нога, серые горы с остроконечными вершинами, казалось, что они были по ту сторону какого-то невидимого стекла, а люди с тараканьими лицами, восхищенно глядящие на него, готовые послушно служить ему, в то же время, будто не видели и не слышали его.

«Но кто-то же видит его?!» – подумал он, взглянув на сидящего рядом телохранителя.

Телохранитель был слишком уставшим, чтобы заметить его взгляд, он, отвернувшись к окну, уставился в бескрайнюю даль степи… 

Кто-то будто видел его... Все эти годы терпеливо наблюдал за его поступками и мыслями, радовался его достижениям, молча воспринимал неудачи...

При этой мысли словно жало вонзилось в правый зрачок.

Он прижал платок к глазу. По щеке пробежала слеза и капнула на рубашку. Промокнув рубашку платком, он подумал, что этот глаз, как опасный враг, расшатывает версию его славной смерти, стараясь отменить предначертанное судьбой, стремясь изменить ее. Правый глаз в последнее время ведет себя подло, часто, как назло, в решающие минуты, на официальных мероприятиях, когда объективы всех камер бывают, нацелены на него, коварно дает о себе знать, мутнеет, слезится, привлекая внимание окружающих.

Он провел платком по лбу, делая вид, что вытирает пот, стараясь незаметно вытереть слезы.

Телохранитель был бледен от усталости. В последнее время состояние чуткого телохранителя беспокоило его и почему-то действовало на него так, будто он отвечал за безопасность своего охранника. Или оба они, связанные одной нитью, ответственны за нечто неизвестное.

Что это означало? Его смерть?.. Или нечто более ужасающее по ту сторону смерти? Но что?..

Пульс его вдруг замедлился и забился мелкими беспорядочными толчками...

Нажав кнопку, он опустил стекло...

Пульс слабел. Вообще от усталости, бессонных, напряженных ночей последних месяцев, пульс его сильно ослабел, стал терять ритмичность.

Интересно, что стали бы делать эти, сидящие рядом, люди с заботливыми лицами, если бы сейчас, в эту же минуту, прямо здесь, в машине его пульс остановился? Навсегда... Ему вдруг представилась эта картина, как он хрипит, испуская последний вдох, глаза закатываются и закрываются навсегда, а лицо бледнеет... Он представил встревоженных телохранителя, водителя и помощника, в панике останавливающих автомобиль, их растерянные, бледные лица, дрожащие руки, пытающиеся вернуть его к жизни, свои безжизненные глаза, уставившиеся невидящим взором куда-то вверх, и мертвецки-бледные губы…

Наверное, подумал он, первым делом его безжизненное тело уложат на сидение автомобиля. Там, мол, ему будет удобней.  А потом с такими же растерянными лицами, трясясь от волнения, они понесутся обратно, отправив в столицу срочное сообщение о его кончине...

Он представил их долгий обратный путь... Свою безжизненную голову, всю дорогу, бьющуюся о пепельницу на дверце машины... Машину подбрасывает на ухабах... Его голова, тяжелая, словно налитая свинцом, медленно покачивается на гладком сидении, временами сползая вниз, а сидящий впереди, лицом к нему, помощник, с ужасом пытается двумя руками уложить его голову поудобней, однако у него не хватает сил поднять ее, и тогда телохранитель, еле втиснувший на заднее сидение свое огромное тело, кое-как пристраивает его голову к себе на колени...

- Вас не продует, господин генерал? - не оборачиваясь, спросил водитель.

...Кажется, телохранитель догадался, что у него слезится глаз, но сделал вид, будто ничего не замечает, отвернувшись к окну.

Он опустил подлокотник посреди заднего сидения и облокотился о него. В таком положение мышцы спины расслаблялись и сладко ныли. К тому же так было удобнее думать. Нет ни телефонных звонков, ни напряжения, которое всегда бывает в приемной, ни постоянно поступающей, кажется, будто льющейся с потолка, разного рода нужной и ненужной информации.

- Вы не против, господин Генерал?.. – спросил, не оборачиваясь, помощник.

- Пожалуйста. Но ты поспешил с мероприятием. Избавься раз и навсегда от привычки торопиться. А список оставь, завтра утром разберемся, - ответил он, и подумал, почему помощник так много говорит?! Видимо, не завел еще привычку думать. Или в его памяти нет ничего, о чем можно было бы вспомнить...

А в его памяти уже впору проводить генеральную уборку.  Нужно распределить всю нужную информацию по соответствующим ячейкам, уничтожить ядовитые, давно закостеневшие залежи воспоминаний о самых худших событиях жизни, капля за каплей просочившихся в его мозг.  Не всем дано такое счастье - до мельчайших подробностей помнить все, что видел и познал с той самой минуты, как открыл глаза и осознал мир. Он помнил все с точностью -  цвета, формы, звуки, его память нисколько не слабела и хранила в себе воспоминания всех этих лет, дней и часов, столько людей и лиц, событий и чувств, целые фразы и отдельные слова, даже осколки каких-то запахов. А, может быть, это несчастье?.. Такая бесконечная память, бескрайние просторы которой неустанно хранят все, даже то, что он не хочет помнить.

...А у людей вообще-то память очень слабая... Помнится, в те душные годы жизни, в далеком провинциальном городке, он на расстоянии, каждой клеточкой своего тела, каждой порой ощущал, как постепенно люди забывают его, как он постепенно стирается из их памяти...

И чувствуя, как он забывается, а его образ блекнет в памяти людей, превращаясь в туманные воспоминания, маленький одинокий дом его разрастался, подобно глубокой пещере, заполняясь каким-то болезненным желтоватым светом... Шли годы, память людей все более ослабевала, забывались возведенные при нем на самых видных, самых оживленных местах города высокие, монументальные здания, проложенные широкие дороги, величественные мосты. Стирались из памяти людской его лицо, облик, голос, а этот режущий глаза желтоватый свет «пещеры», казалось, набирал силу и заполнял предсмертной темнотой все уголки его маленького одинокого дома в провинциальном городе.

... Если бы не трагедия, случившаяся той ночью в казарме на окраине столицы, - думал он, - если бы перевернувшие все на свете бездарные, ни на что не годные молокососы, возомнившие себя правительством, не устроили бы братоубийственное кровопролитие, а затем не разбежались бы кто куда, словно рассыпавшиеся с порвавшейся нитки бусы, если бы эти бедствия не привели народ в ярость и не заставили его поднять голову, то он так и растаял бы вдали от всех, в желтоватом свете своего далекого, одинокого дома, и, слившись с небытием, канул бы в вечное забвение...

…Он вновь поднимался в гору, прокладывая себе дорогу среди кустов, цеплявшихся за его ботинки... Опустившиеся сумерки мешали ему смотреть под ноги...

...С вершины доносились звуки зурны, звучала танцевальная мелодия...

...Видно, из-за темноты, или от тяжести его ботинок дорога на вершину казалась раз в пять длиннее обычного. Он шел вверх, а путь все тянулся, и конца ему не было...

...Скоро на вершине горы, под темным небом, таинственным блеском засверкали голубые купола и золотистые столбы Мавзолея...

Мавзолей был окружен белыми и черными правительственными машинами, изнутри доносилась музыка... Он хотел войти в Мавзолей, но потом, передумав, обошел его сзади и по витым узорным ступенькам поднялся на купол. Оттуда из маленького, похожего на форточку окошка, посмотрел вниз...

...В ярко освещенном просторном салоне Мавзолея были накрыты столы, пышно уставленные различными блюдами и закусками. Посередине кто-то танцевал на негнущихся ногах, остальные хлопали ему.

...Воздухонепроницаемое стекло на бронзовом пьедестале было завалено венками с черными траурными лентами. Он достал из внутреннего кармана пиджака очки и уставился на бледное как воск лицо покойника, лежащего под стеклом, но не смог разглядеть его как следует. С бешено колотящимся от возмущения и гнева сердцем, только собрался он выяснить, что это за безобразие и кто его устроил, как музыка стихла и низкорослый, похожий на лесной гриб, человек встал из-за стола, воскликнув:

- А теперь в один голос позовем...

И все собравшиеся хором закричали:

- О-тец!.. О-тец до-ро-гой!

…Кажется, они звали его.  Да, так и есть.

...Спустившись на несколько ступенек, он встал в высоком, в человеческий рост проходе, ведущем в главный зал Мавзолея. Сидевшие внизу тотчас заприметили его.

- Вот он!.. Он здесь!..

- Урра!..

Они закричали, зааплодировали.

- Кто разрешил?.. – Он произнес это тихо, стиснув зубы, но голос его, казалось, сотряс стены Мавзолея...

- Я к вам обращаюсь!..

- Это достояние народа... – обводя короткими руками Мавзолей, поднялся с места президент Национальной академии, лицо его побледнело, голос задрожал от волнения.

- Что достояние народа?..

- Вот это... Этот Мавзолей... – растерянным стадом нестройно заблеяли остальные.

- И вы...- робко добавил кто-то с другого конца стола.

- Что я?..

- И вы... достояние народа...

Прищурившись, он взглянул на произнесшего эту фразу. Это был странный, похожий на кенгуру человек, с песочно-серым лицом, серыми глазами и волосами, словно сошедший с фотографии.

 - Мы любим вас, господин Генерал... – сказал кто-то с места.

И тут же эти слова подхватили остальные:

- Любим!.. Любим!.. Мы вас любим!..

...Его опять стало мутить... Тошнота подступила к самому горлу.

...Вздрогнув проснулся... Лоб покрылся легкой испариной, сердце трепыхалось как птица, пойманная в силки.

 Помощник, кажется, только и ждал его пробуждения и, как только он открыл глаза, тут же обернулся, протянув ему газеты:

- Свежие газеты... – сказал он, внимательно посмотрев ему в глаза, будто хотел ухватить нечто, промелькнувшее и ускользающее в его зрачках.

Бросив газеты рядом на сидение, он долго пытался унять бешено колотившееся сердце.

 «Это что-то новенькое – засыпать сидя,» – подумал он. – «По крайней мере, это не старческая дремота. Когда человек стареет, наверное, в первую очередь стареют его сны. Вянут краски, события. А его сны не стареют, напротив, с годами становятся ещё ярче и запоминающимися… Надо как следует отдохнуть...» – подумал он и потер рукой лицо, разгоняя остатки сна.

Он попытался вспомнить содержание своего последнего сновидения, но вспомнились только голубые купола, упирающиеся в темную глубину неба...

Помощник что-то без умолку говорил. Не оборачиваясь, он изливал на него потоки, якобы, важной, на самом же деле, совершенно незначительной информации.

«Странно, - подумал он, - помощник всегда болтает больше обычного, если чувствует, что он его не слушает. Вообще, в последние годы, особенно за время его работы вне пределов страны, моральный облик людей сильно изменился. Резкие перемены в общественно-политической жизни, нелепая политика сменяющих друг друга бездарных и бесполезных правителей – все это стало причиной растерянности народа, посеяло зерна сомнения в душах людей, на долю которых на протяжении всей истории выпадали сложные геополитические перипетии. Все будет гораздо труднее, чем прежде...» – подумал он. – «Столько воды утекло за время его отсутствия, столько больших и мелких глупостей было наделано, появилось столько маленьких царьков, халифов на час, политиков, соревновавшихся друг с другом в глупости, и теперь ему придется с аккуратностью убирающей свой дом хозяйки, отмывающей его от многолетней пыли и грязи, избавляясь от вредных пауков и тараканов, стирать весь этот ужас из народной памяти и наводить порядок среди тех руин, в которые превратилась страна.

Труднее всего будет с народом, с его несбыточными мечтами и желаниями, возникшими в последние годы… народом, превращенным им десять лет назад в дисциплинированную армию, а теперь изменившимся до неузнаваемости, утратившим страх, покорность и преданность. Потребуется время и терпение, чтобы отучить их вмешиваться во все дела, совать нос, куда попало, вывести их из образа «пламенных борцов» и вновь научить искусству слушаться и осознавать. Это требовало времени и умелого подхода, наподобие того, как уметь набросить аркан на необъезженного, привыкшего к вольной жизни коня, и оседлать его.

 На телохранителя опять напал приступ кашля... Готовый от смущения провалиться сквозь землю, с побагровевшим лицом он задыхался, стараясь скрыть кашель.

«Эти несчастные, - подумал он о бывших руководителей страны, - видно, имели о власти вполне однозначное представление. Для нищих студентов, живших до последнего времени в общежитиях на одной яичнице, доведшей их до аллергической чесотки, сушивших носки на спинках стульев и гладящих брюки под матрасами, власть была только некоей сладкой, царской жизнью, недосягаемой для них даже во сне. И тут ему вспомнились некоторые активисты правящей партии... с зачесываными на лбу чубами, глазами горевшими болезненно неудовлетворенностью жаждой жизни.

«Так сверкают глаза голодных волков, - подумал он, - в ежеминутном страхе быть уничтоженными, привыкших бороться из последних сил, и окрепших так, что ничто уже не может их сломить».

 Неприятная дрожь прошла по его телу...

«К глубокому сожалению, - подумал он, - этих энергичных молодых людей, которые в иное время могли бы стать прекрасными учеными или инженерами, языковедами или учителями, после всех этих событий можно считать потерянным поколением. Вернуться в серую убогость своей прежней жизни после эйфории целого года правления, для этих ловких провинциалов все равно, что оказаться в положении рыбы, выброшенной волной на берег. По слухам, только бывший президент чувствовал себя бодро и спокойно».

 Этот пятидесятилетний экс-президент, своим высоким, худощавым телом, жизнелюбивым, бородатым, смуглым лицом и романтической биографией всегда напоминал ему его любимого литературного героя - Дон Кихота...

«Странно, - подумал он, - этот Дон Кихот отнюдь не похож на порождение ни этого общества, ни того долгого смутного периода, пережитого народом...»

По последним сведениям, экс-президент, некогда готовый отдать жизнь за свободу и независимость народа и в последнюю минуту бросивший его в беде, укрывшись в родном селе, казалось, не испытывал угрызений совести, не спивался, а с каждым днем все более расцветал. 

Его односельчане рассказывали, что по утрам, набросив пиджак на плечи, он уходил в горы, собирая там цветы, любовался открывающимся с вершины ландшафтом, затем, вернувшись, домой, уединялся в своей комнате, что-то писал, а по вечерам устраивал для местных жителей пресс-конференции.

...Перед его глазами всплыло лицо экс-президента...

На этом худом, изрезанном морщинами лице, более похожем на лицо камнетеса, чем ученого, застыло странное выражение.

...Помощник включил радио и приглушил звук.

- ...состоится встреча с семьями жертв трагедии. Прямую телевизионную трансляцию этой встречи вы можете увидеть примерно в двенадцать часов. – спокойно проговорил диктор.

...Говорят, что и бывший спикер чувствует себя отлично. По сообщениям, он все так же, жеманно поглядывая из-за очков, сидит в светлом кабинете штаба своей партии, со спокойной самоуверенностью, сдержанно, размеренным голосом проводит совещания, пресс-конференции, одним словом, занят тихой борьбой.

«Борьба бывшего спикера - это долгий и утомительный процесс, наподобие того, как вода камень точит...» – подумав, зевнул он. Глаз снова начал слезиться. Клонило ко сну...

Спикер, как и остальные члены бывшего правительства, вкусил сладость царской жизни. По всей вероятности, вкусил ее больше и основательней прочих. К тому же, судя по всему, бывший спикер в отличие от остальных, хотел чего-то большего».

Это тайное желание ощущалось еще в то время, когда перепуганные члены бывшего правительства, не успевшие сбежать за границу, выходили по одному на трибуну и что-то лепетали с мертвецки бледными от страха лицами, а он с равнодушным видом сидел в зале среди остальных, а потом с тем же равнодушным видом вышел к трибуне и бросал оттуда гневные замечания, вызывая переполох среди собравшихся. Во всех словах и  поступках экс-спикера ощущалось, что жаждет он чего-то более серьезного, чем просто сладкой жизни властителя.

Несмотря на легкое раздражение, сонливость не отпускала его.

«Откуда, - подумал он, - появилась в них эта самоуверенность?!»

 Эта совершенно несносное качество, как эпидемия, охватило, чуть ли не всю страну. Каждый встречный, поперечный мечтал о президентском кресле, каждый сколотил вокруг себя партию и проталкивал свою политическую программу. Подумать только!

Он вспомнил возбужденные, взволнованные лица юных семнадцати – восемнадцатилетних журналистов, собравшихся вчера на пресс-конференции. Положение этих молодых людей тоже отчаянное. Вывести их из этой эйфории, вызванной инъекцией «демократической анархии» или «анархистской демократии», которая изменила чуть ли не все генетические показатели, становится одной из насущнейших проблем. Видно было, что эта неопытная молодежь в большей степени нуждается во внутренней свободе,  той самой обычной свободе поступков, самостоятельности, нежели в некоей национальной свободе – понятии размытом и отвлеченном. Он вспомнил, как дрогнуло его сердце, когда на вчерашней пресс-конференции к микрофону вышла студентка лет семнадцати, поправляя одной рукой очки, а другой, с зажатым в ней блокнотом, пытаясь прикрыть глаза от яркого света прожекторов, постоянно облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы, задала ему вопрос, совершенно не вязавшийся с ее детским голоском:

- Кто вы, господин Генерал?..

Для этой маленькой, миловидной азербайджанской девочки, судя по всему, важен был не столько его ответ, сколько возможность задать этот вопрос. При виде того, как присутствующие с интересом и улыбками ожидали, чем же обернется этот вопрос, ему стало жаль эту девочку.

«Молодежь -  во всем этом не виновата… - подумал он, - ее довели до такого состояния.»

Видимо, люди восприняли независимость страны, освобождение народа из-под власти другого государства как личную свободу. Точнее, «певцы свободы» именно так преподнесли народу понятие «свобода». Теперь же ему предстоит нечто, подобное попытке развернуть тяжелый грузовик на узкой дороге. Надо будет объяснить народу, что означает понятие «свобода», что избавление от власти другого государства означает подчинение законам своего государства, и эти законы вовсе не мягче «чужих».

Он взял газеты с сиденья и бегло прочел заголовки. Один из материалов был озаглавлен так - «Великое возвращение».

- Господин Генерал, на который час перенести встречу с послом?

  Ему вспомнилось четырехугольное, похожее на старый транзистор, лицо посла.

- На четыре. И то, если сможем закончить другие дела.

«Как же теперь объяснить людям, - думал он, - что «свобода», «независимость» – вообще понятия относительные?! Какое государство сейчас можно назвать полностью независимым, какой народ можно считать совершенно свободным, если все страны и народы зависят друг от друга, по меньшей мере, в политическом и экономическом отношениях?..»

- Предупредили семьи погибших?

- Так точно, господин Генерал.

- Сколько их всего?..

- Приблизительно тридцать семь.

- Опять приблизительно?

Помощник побледнел:

- Если точно, то тридцать шесть. Один человек...

«А если взять глубже, что же такое свобода?.. Странно, но до сих пор он почему-то никогда не задумывался об этом. Не хватало времени, или не было необходимости разбираться в этом так детально, как он любил разбираться во всем?.. А может быть, вся эта жизнь, эта спешка, крупные и мелкие, кажущиеся сложными программы, все эти взлеты и падения, опасные ночи и напряженные дни – все это, сам того не подозревая, он совершает во имя этого абстрактного понятия, именуемого свободой?! Может быть, с детских лет, терпя лишения, он только и делал, что лепил эту самую пресловутую свою свободу?!»

В окно было видно серое озеро с выступившим по кромке берега толстым слоем солевых отложений.

Кортеж въехал в небольшой поселок, от пасмурного неба кажущийся еще серее, и более походивший на неоконченную стройку, чем на городок.

 Нажав кнопку, телохранитель поднял стекло, и он смотрел на выстроившихся вдоль дороги, кричащих и приветственно машущих ему людей сквозь затемненные стекла.

- Да здравствует!.. Слава!.. Слава!.. – размахивая маленькими флажками, люди смотрели на кортеж полными надежды взглядами.

- ...и еще... утром звонил поэт... – сказал помощник, нажимавший кнопки телефона, не взирая на кричащих снаружи людей, - ... просил вашего разрешения тоже присутствовать на встрече.

- Полагаю, в этом нет необходимости... – ответил он, подумав о том, сколь темны желания этого человека. Этот поэт, получивший во все времена и эпохи все мыслимые и немыслимые почетные звания, ордена и премии, по-прежнему чего-то хотел. Эта тайная болезнь каких-то новых и новых недосягаемых желаний читалась в самой глубине его помутневших от старости зрачков.

Сейчас его единственной заботой могло быть только место на Аллее почетного захоронения и памятник над могилой. Может быть, избавить поэта от этих страданий, и при жизни выделить ему самое видное место на Аллее?.. И памятник заказать. Изобразить его сидящим с книгой в руке. Или стоящим, глядя вдаль…

Тут ему вспомнилось тонкое, смуглое лицо поэта, беспокойные, полные страдания глаза. Бронзовым цветом кожи, морщинами, обрамлявшими лицо, он и так напоминал памятник.

...Кортеж остановился перед двухэтажным зданием, на котором крупными ржавыми буквами было написано «Дворец культуры».

 Двери открылись. Улыбающиеся, заслоняющие друг друга лица окружили его.

- Добро пожаловать... Пожалуйте сюда... Прошу...

Перед входом во дворец толпились люди, увидев его, они восторженно зааплодировали и кричали.

Впереди, указывая ему дорогу, шел глава исполнительной власти. Шагал он из уважения к нему вполоборота, при этом ежеминутно спотыкаясь.

В знак траура стены зала были убраны черным. Наверное, поэтому здесь никто не кричал.

Он прошел между людей, поднявшись на сцену, направился к столу президиума. В первых рядах послышался тихий шепот: «Слава Аллаху... Слава тебе, Господи... Боже, продли ему жизнь...»

Сел за стол президиума, в приготовленное для него обитое бархатом кресло.

Поэт и другие деятели искусства, в его присутствии явственно ощущавшие ничтожность своих творческих потуг, прекрасно понимали, что не дождутся ни от прошлой, ни от будущей властей исполнения своих самых заветных мечтаний – почетных званий, юбилейных торжеств, похорон на государственном уровне на Аллее почетного захоронения, и были «вынуждены» любить его.

- От имени всех жителей, от имени родственников, погибших в трагических событиях, случившихся в казарме, благодарю вас, уважаемый господин Генерал, за то, что при всей вашей занятости вы нашли время приехать сюда... – вещал с трибуны один из старейшин поселка, седой мужчина, крепко вцепившийся в трибуну, словно для того, чтобы не воспарить в облака от обуревающего его верноподданнического восторга.

Наверняка одной из причин его бессилия перед темными густыми русскими лесами, выстроившимися по заснеженным дорогам, как армия бесстрашных солдат, были эти люди, уж больно охочие до славы и почета…

Ему снова вспомнились горькие минуты той снежной ночи... Пустынная безлюдная картина замерзшей дороги, ведущей в аэропорт, откуда он должен был лететь на Родину…

- Слово предоставляется старейшине города, инвалиду Великой Отечественной войны, Гамиду киши... – объявил глава исполнительной власти.

Видно, суждено ему одиночество... А, возможно, его сила именно и заключена в этом волчьем одиночестве?..

- Слава!.. Тысяча раз слава!.. О, Боже!.. О, Господи, пред разумом твоим склоняется весь народ... – говорил инвалид войны, брызжа слюной во все стороны...

«Почему - думал он? - Эти люди, эти деятели искусств, считающиеся «мозгом народа», чья работа непосредственно связана с мыслью, словом, духовностью, так отвратительны?! Может быть, эта мерзость - оборотная сторона духовности?!»

Он потер руками лицо. В последнее время кожа словно сохла...

- Большое спасибо... – инвалид войны сошел с трибуны, поклонившись ему так, словно хотел опуститься на колени...

Его подхватили и кое-как увели со сцены.

Он встал и направился к трибуне. По залу прокатилось оживление. Сработал инстинкт памяти. Люди встали, как пятнадцать лет назад, и зааплодировали. Он поднял руку:

- Садитесь, не надо.

Сказав это, вдруг почувствовал подступившую к горлу тошноту. В этом маленьком, убранном черным зале, переполненном людьми, она снова стала одолевать его.

- Меня привел сюда в первую очередь гражданский долг. В этот тяжелый для всех нас день... – его голос, усиленный расставленными по всем углам зала колонками, сотрясал стены. - Те, кто в эти тяжелые для родины дни, когда враг топчет наши земли, устроил братоубийственную битву, понесут заслуженное наказание. Они ответят за свои преступления перед народом!

...И вдруг в зале, среди толпы, среди тысячи лиц и глаз послышался знакомый голос... Или это только показалось?! Будто кто-то тихо позвал его по имени... Продолжая говорить, он вгляделся в лица сидящих в передних рядах...

- ...в стране сложилось тяжелейшая ситуация. Война, смены власти лишь усугубили положение в республике с еще не окрепшей государственностью. Экономика, сельское хозяйство парализованы. Об армии и говорить не приходится. Страна охвачена инфляцией, голодом, анархией. Нужно время, чтобы ликвидировать все это. Время и беззаветная любовь к родине.

Может быть, не стоит смотреть на все с такой безнадежностью. Может быть, в эту самую минуту в зале, ярко освещенном прожекторами, направленными на сцену, с бесчисленными лицами, уставившимися на него, есть и, верные ему люди, готовые пойти с ним, куда угодно.

И тут же в виске нервно забилась мысль – опять он ищет достойных и благородных... Зачем ему эти верные?.. Разве плохо было ему все эти одинокие месяцы, годы спокойного холода?! Что же он теперь?! Или это неотвратимая, подступающая старость?!

Лица в передних рядах виднелись отчетливо, поэтому он продолжал всматриваться в них. И тут, среди женщин в черном, сидящих во втором ряду, промелькнуло знакомое лицо...

- ... прекратить войну. Провести реформы в сфере экономики, промышленности и сельского хозяйства…

...Это была женщина лет тридцати-тридцати пяти с черными, коротко стрижеными волосами, ясным, красивым лицом... Она смотрела на него из этой мутной толпы каким-то странным, но родным взглядом...

-... Думаю, если для начала удастся добиться прекращения огня, это можно считать важным шагом на пути решения конфликта.

Он тормошил память, пытаясь вспомнить, откуда же знает эту красивую, молодую женщину, где и когда встречался с ней, но тщетно... Странно, когда женщина улыбалась, ее лицо казалось ему все более знакомым. От этого неизвестного ему, никак не всплывающего в памяти знакомства, которое лишь обрывками кокой-то смутной мелодии звучало где-то вдалеке, сильней забилось сердце...

-... наша экономика. И в этой области проведена определенная работа. Развитие экономических связей со многими развитыми странами, верное определение с точки зрения реализации дальнейших программ по укреплению нашей государственности...

Сердце забилось чаще... Когда же и где он мог видеть эту женщину?!  Ведь он давно уже не бывал здесь?!.

Да и зачем ему сейчас надо вспоминать, где и когда видел он ее?! Зачем загружать мозг, и без того переполненный массой лиц и проблем, еще одним лицом, и создавать себе новые трудности...

-... именно с точки зрения государственности. Я хочу, чтобы все это знали. Отныне придет конец этому беззаконию!..

...А взгляд никак не хотел отрываться от спокойного лица, глядящего на него со второго ряда, в окружении женщин в черных платках.

 Может быть, он видел ее во сне?!

Сердце чуть не оборвалось. Нет он знал ее с детских лет… Да, со школьных лет… Эта женщина...  это была его учительница русского языка, Гюльшад, которая плотно облегающей одеждой, высокими каблучками и коротко остриженными волосами выделялась среди деревенских. Он вспомнил, как внимательно слушал ее на уроках, а по ночам, во сне гладил по волосам и целовал в щеку…

-... каждый из нас должен знать. Это память нашей крови!..

 Все зааплодировали. Аплодировала и она. Он и сам бы зааплодировал, обрадовавшись этому неожиданному маленькому празднику, миру, в одно мгновение изменившему все вокруг, этой маленькой, розовой почке, неожиданно лопнувшей и распустившейся в его пресыщенной, постепенно остывающей душе...

- Спасибо, - сказал он, и подняв руки к верху, снова взглянул на Нее...

Она уже не аплодировала, а, встав вместе со всеми, смотрела куда то вдаль...

Голова закружилась... Сойдя с трибуны, он большими шагами прошел по сцене...

...Его учительницы Гюльшад сейчас уже наверняка нет в живых.… Но как же эта женщина похожа на нее! Словно он видел в те годы во сне ее, а не ту другую Гюльшад…

...Телохранители, создав вокруг него непроходимый коридор, шли рядом. Чуть впереди, снова вполоборота, шел глава исполнительной власти.

- Вы хотите встретиться с родственниками погибших, господин Генерал?!.

...Люди уже были на ногах, ряды смешались. Лицо той женщины удалялось и исчезло в серой толпе.

- Мать покойного лейтенанта Юсифова...

... Седая женщина, неожиданно подняв костлявые руки, сказала:

- Пусть господь продлит твои дни!

Потом, припав к его груди, беззвучно зарыдала:

- Скажи мне, сынок... Во имя чего было все это?.. – хрипела женщина сквозь слезы. – Разве брат может поднять руку на брата?!

По знаку главы исполнительной власти женщину взяли под руки и осторожно увели в сторону.

...Какое-то время, чувствуя навязчивой зуд в волосах, он смотрел, как двое полицейских уводили женщину, махавшую ему рукой...

- Бедная сошла с ума... – смущенно, сквозь зубы пробормотал глава правительства и представил ждущего своей очереди высокого мужчину. – Его сын тоже служил здесь...

- Моя фамилия Салманов... – сказал мужчина, гордо выпятив грудь.

- Да упокоит Аллах душу твоего сына.

Краем глаз он взглянул на Нее, ждущую своей очереди.

- Мать сержанта Маисова...

- Да упокоит Аллах его душу.

- Это был мой старший сын, господин Генерал. Теперь у меня остался всего один и тот без работы. Жить очень трудно.

- Вдова лейтенанта Алескерова.

- Да упокоит Аллах его душу.

- Вдова полковника Сеидова...

 Теперь Ее глаза были совсем близко... Знакомые и полные боли, как глаза близкого человека, глядящего из-за тюремной решетки...

«Кто ты?.. - подумал он, чувствуя, как рука женщины тает в его руке и разливается по всему его телу... – Кто ты?..»

И рука его узнала её руку…

- Отец лейтенанта Исмаилова, - ожидающий своей очереди худой мужчина средних лет не протянул ему руку, а, опустив голову, заплакал…

В сопровождении телохранителей он вышел из зала. Она оставалась где-то позади, исчезала в толпе...

Шел дождь… Прощаясь с людьми, столпившимися вокруг машины, ему послышался голос покойной жены… 

...Жена, как когда-то в годы болезни, приподнялась в постели на локте, поправила дрожащей рукой волосы и, глядя ему в глаза, слабым голосом сказала:

- Дай мне хоть спокойно умереть...

- Когда приедем в город?..

...Сидевший на переднем сидении спиной к окну помощник, вздрогнув, перелистал блокнот.

- Наверное, часам к восьми. Прием посла я перенес на завтра, на пять. Заседание коллегии назначено на половину шестого. Вы будете на вечернем заседании? – помощник взглянул на него и вдруг растерянно спросил:

- Вам нездоровится, господин Генерал?..

Он посмотрел в боковое зеркало машины.

...Лицо было бледным, а в глубине зрачков появился какой-то странный блеск...

Это был тот самый блеск... Блеск, утраченный много лет назад на каком-то из жизненных поворотов.

Надел очки, стал просматривать газеты. Заголовки мешались в глазах...

Потер ладонью лицо, откинулся на спинку сидения.

Снова клонило ко сну...

А может быть, все эти переживания, и вся эта неотступная, сердечная боль всего лишь сон?.. Ибо если не сон, то это великая победа...

 

***

...Помощник тут же подскочил для того, чтобы подать повешенный на спинке кресла пиджак…

- Не надо, я сам, - сказал он и, сунув руки в карманы, подошел к зеркалу.

Растрепанные волосы, воротник расстегнут, ослабленный и оттого распустившийся узел галстука, посвежевшее после сна лицо - все это напомнило ему 60-70 годы, когда он возвращался домой со слезящимися от бессонницы глазами. Вспомнил лицо жены, ежедневно не смыкая глаз, до утра ожидала его возвращения.

Закинул рукой волосы назад.

- Кто там, внизу?

- Все здесь, господин Генерал.

- Я спрашиваю о приглашенных.

- И они пришли.

Сердце дрогнуло:

- Где они?

- Внизу.

- Их проводили в банкетный зал, или...

- Нет, господин Генерал, они пока в вестибюле.

На мгновение представилась Она с печальным лицом, в том же черном шелковом платье, стоящая в вестибюле у белой мраморной колонны в числе остальных приглашенных. Тем же взглядом она смотрела на него и, слегка шевеля губами, казалось, что-то говорила...

...Он затянул узел галстука.

- Проведите их в зал.

После ухода помощника он сполоснул лицо, тщательно причесался, надел пиджак и долго стоял перед зеркалом, вглядываясь в свое лицо, заметив изменившийся цвет зрачков.

 

...Банкетный зал был слишком ярко освещен. Войдя, в первую минуту он не смог разглядеть сидящих за длинным, уставленным яствами, столом. Он обошел стол, здороваясь с каждым. Подав руку последнему гостю, посмотрел на два пустующих стула.

Ее не было...

На сердце стало тоскливо, большими шагами он прошел к креслу с высокой спинкой, тихо сказав:

- Еще раз всем добро пожаловать, - сел.

Поглядывая на два пустых места за столом, спокойным голосом, не спеша, он долго и размеренно говорил о невинной крови, пролитой в казарме на окраине, о причинах, приведших к этой трагедии, о сегодняшнем положении в стране, о целом ряде проблем, мешающих ему в работе, о том, что делается для блага народа...

...Уже многие годы ему очень нравилось собственное умение говорить часами на любую тему, не споткнувшись ни на едином слове, не запнувшись ни на одной фразе, нанизывать жемчужины слов, и при этом думать совершенно о другом, что не относилось ни к теме выступления, ни к аудитории, перед которой он выступал. В такие мгновения некие невидимые силы наполняли его душу и тело, и вместо усталости, он как бы наслаждался безграничными возможностями проясненного мозга. Такие выступления не утомляли, а напротив, приносили бодрость. После таких выступлений, возвращаясь в свой кабинет, он с неимоверным энтузиазмом работал до рассвета.

...И сейчас, произнося речь, краем глаза он видел пустые мягкие кресла, обитые блестящей кожей цвета Ее платья, и ощущал, как удивительно сжимается от нежности и печали сердце...

...И тут же почувствовал изменение лиц сидящих...

Говоря печальным голосом о причинах трагедии, понял вместе с тем, что от внимания сидящих за столом не ускользнула его печальная улыбка, выступившая неожиданно на краях губ.

...И правильно, что Она не пришла, - подумал он, просчитывая новые варианты встречи с Ней. И во всех вариантах Она в своем черном платье, стройная, с шелковыми короткими волосами, со старинным, родным голосом была бесконечно красива...

...Переходя к пораженной в последнее время параличом военной сфере, он подумал об этом банкете, превратившимся в бессмысленное, утомительное угощение без Нее… От этого вдруг почувствовал боль, коренящуюся где-то в глубинных тайниках души, пронзившую, заставившую содрогнуться все его тело... и умолк.

...В эту минуту ему необходимо было только одно - увидеть Ее, услышать хотя бы ее голос. И больше ничего... - подумал он, и, взглянув на людей со спокойными лицами слушающих его, неожиданно для себя сказал:

- И это все... – и, прервав выступление на полуслове, сел.

...Все некоторое время неподвижно, с теми же спокойными лицами смотрели на него. Словно не решались удивиться.

«Теперь, - подумал он, - вот так и буду заканчивать выступления, когда захочу, а при желании, вообще не буду выступать, и ни этим людям, и никому вообще до этого нет никакого дела… надоело подчиняться этому черствому механизму, с жесткой настойчивостью руководившему мной.»

- Прошу, приступим к ужину... - и дал знак официанту, в готовности стоящему за его креслом, наполнить его бокал, затем, не прикоснувшись к еде, сделал пару глотков и посмотрел на гостей, осторожно приступивших к трапезе.

- Что-то вас сегодня мало, кажется... - сказал он.

Гости растерянно переглянулись, потом стали взволнованно пересчитывать друг друга, кто-то с противоположного конца стола поднялся и, согнувшись чуть ли не вдвое, что-то пробормотал.

- Что?.. - он терял терпение. - Говори громче!

С правой стороны стола, недалеко от него, поднялся седой мужчина и, как в школе, заложив руки за спину, доложил:

- Отсутствуют двое, господин Генерал. Один - отец лейтенанта Муслимова. Он тяжело болен... после гибели сына совсем сдал. И еще нет вдовы полковника Сеидова.

Мужчина сел.

Он поморщился и потер зачесавшуюся щеку.

- И она больна?

- Нет, она здорова... - ответил кто-то.

- А почему ее нет? - спросил он, чувствуя, что здесь он, кажется, переборщил.

Гости снова стали растерянно переглядываться, пожимать плечами, кто-то опустил голову, другие, испуганно глядя на него, ответили:

- У нее больная мать, наверно не смогла оставить ее одну.

                                               

***

 

...Вернувшись к себе, он почувствовал какое-то странное головокружение, которого у него давно не бывало. Еще в коридоре он отпустил помощника, не оборачиваясь, бросил через плечо:

- Спокойной ночи.

- И вам спокойной ночи, господин Генерал, не забудьте, завтра...

- Ровно в десять.

- Слушаюсь... До свидания, господин Генерал.

  Телохранители - дюжие парни с телами атлетов - все еще беззвучно шли за ним по мягкому ковру. Так же, не оглядываясь, он бросил им:

- Спокойной ночи. - Но шаги, как тени, сопровождающие его, не стихали.

 Он остановился, обернулся. Телохранители от неожиданности оказались прямо перед ним. Глядя в их разрумянившиеся от жары лица, сказал:

- Спокойной ночи, ребята.

- И вам спокойной ночи, господин Генерал. – ответили они, но с места почему-то не сдвинулись.

Прошел в свою комнату. Из-за двери сначала доносились голоса телохранителей, что-то тихо обсуждавших между собой, потом все стихло.

Он переоделся в удобный, полосатый, мягкий халат, прошел в ванную комнату, открыл воду.

Наслаждаясь остужающими лицо и шею холодными струями, он вспомнил времена, когда морозными утрами уплывал в ледяной воде чуть ли не к горизонту, пока не краснела кожа, и не перехватывало дыхание...

И вдруг тело его омыла сладкая волна тех, полных страстей и неистовства, опасностей и риска, лет...

 

Потом, долго глядя в зеркало, вделанное в стену ванной, зачесывая назад влажные волосы, всмотрелся в свое лицо, в свое, кажущееся в халате неуклюжим, тело...  В глубине глаз виднелся тот темный путь, которой вел его в неприкосновенные, глубинные, тайные уголки непознанного и неподдающегося рациональному объяснению.

...Пройдя в комнату, он сел перед телевизором, включил его и развернул одну из газет, лежащих рядом на столике.

На первой полосе была его фотография на фоне знамени, на развороте - его выступление.  Первый раз в жизни собственное лицо на фотографии показалось ему бессмысленным… Отбросил газету.

По телевизору шли новости. Диктор говорила о жертвах трагедии в казарме, затем на экране замелькали лица погибших.

А потом вдруг на лице диктора появилась некая кротость и покорность, но это ему лишь показалось. С едва различимой улыбкой, диктор говорила:

- Сейчас вы увидите краткий репортаж с места встречи с семьями погибших...

...Репортаж начался с кадров, где он широкими шагами входит в здание... Вот он говорит, не опираясь на трибуну, держится ровно, как перед присягой, за кадром слышится голос диктора.

И тут он вспомнил, о чем думал в ту минуту, когда, еще не увидев Ее, начал говорить о причинах трагедии... Он думал о том, как накануне должен был принимать и выслушать хирурга-академика.

Утомленно думал о выражении вины на лице академика, о его еще не известных ему грехах, о воздухе в зале, где он выступал, о необходимости расследовать эту ужасную трагедию...  Вот крупным планом его лицо... Затем крупные планы людей, слушающих его. Но они не столько слушали, сколько смотрели на него... И вдруг ему стало жаль этого человека, который в поселке вдали от города, из полуразрушенного здания театра, возвышавшегося среди глины, смотрел на него ясными серыми глазами на, ни кого не похожем лице, и говорил какой-то частью своего голоса - самого себя... Чего хочет этот человек?..

 ...В другой части выступления лицо его явно изменилось... Глаза напряглись, кожа как будто туго натянулась...

«...Сложные узоры положительных реакций организма порождаются сложнейшими химическими элементами. Это чудодейственный эликсир молодости, продлевающий жизнь человека...»

...Эти слова, кажется, сказала диктор за кадром... Или ему послышалось?!  Может, когда-то где-то прочитанный текст, как и другие цитаты, всплывавшие в памяти, пришли на помощь?!

...После его беззвучного выступления начали показывать кадры встречи с родными жертв этой трагедии. Затем эпизод внезапно оборвался, и пошли кадры, на которых он подходил к машинам, стоящим перед зданием.  И репортаж на этом закончился. На экране появилось довольное лицо диктора.

...Откинулся на спинку кресла и потер ладони. Одна была горячая, другая - холодная...

 Пожилой повелитель с холодными, ничего не выражающими глазами на утомленном лице, тяжелыми усталыми шагами входивший в здание театра, за какие-нибудь два часа преобразился в бодрого человека средних лет с сиявшей в глазах радостью жизни...

Сейчас он знал лишь одно - он хотел видеть Ее, надолго погрузиться в глубину ее родных, теплых глаз, снова услышать этот голос...

...На экране показывали виноградники. Глотая окончания слов, диктор говорила:

- ...и в этом году, как и в прошлом, вновь ожидается низкий процент производства продукции виноградарства и виноделия...

...Раздраженно стал перебирать в памяти все, что предстояло сделать на этой неделе: куда должен поехать, с кем говорить, о чем вступать... Зачем ему все это?!

«Что за мысли? – подумал он. - Что это, усталость? Или это то, что долгие годы прочно укрепляло его тело, дух, о теперь ослабело и стало распускаться, как нитка на чулке?!»

Было ясно одно: ему хотелось покоя. Точнее, он только теперь ощутил, как нужен ему покой.

...Раздался осторожный стук в дверь.

- Войдите... - сказал он и подумал, что это опять телохранители...

- Простите, господин Генерал...

- Кто ты?

- Я...

Вошел военный и, застыв у дверей, не мигая, смотрел на него:

- Вы извените меня, пожалуйста… Но ваш селектор не отвечал... и я подумал... Я - начальник вечерней смены, лейтенант Гейдаров.

- Вечерней смены? Чего?

- Караула, господин Генерал. Начальник смены вечернего караула.

- Что тебе надо?..

- Какая-то женщина... там, внизу. Хочет вас видеть...

- Женщина?.. Что за женщина?! – переспросил он и почувствовал, что смутился.

Словно приободренный вопросом, начальник караула шагнул вперед:

- Ее фамилия Сеидова, господин Генерал. У нее есть документы. Я проверил. Говорит, что вы ее приглашали, а она, опоздала... Говорит, на прием опоздала, просит извинить ее.

…Неким холодным толчком ударило где-то в ступнях, и волной поползло к коленям…

- Где она?.. - спросил он, дернувшись, чтобы встать, но не смог.

А начальник смены, видно, от растерянности все еще молча смотрел на него.

- Где она, я спрашиваю?..

- Внизу, господин Генерал.

- Пропустите.

- Прямо сюда?..

- Да, сюда.

- Прямо сейчас?..

Он обернулся, чтобы посмотреть на начальника смены, но тот уже испарился.

...Отшвырнув халат и торопливо одеваясь, он думал – может быть, Она из-за этого и не пришла на банкет?..

...В дверь опять осторожно постучали.

- Войдите...

Он, уже тщательно одетый и аккуратно причесанный, сидел в кресле.

...Дверь отворилась и вошла Она...

Опять в том же черном шелковом платье и, остановившись у двери, тем же знакомым голосом сказала:

- Добрый вечер…

Он поднялся и невесомыми шагами подошел к ней.

- Добрый вечер. Проходите, пожалуйста. Садитесь, где вам будет удобней. Прошу вас, чувствуйте себя свободно...

- Я...

Женщина очень волновалась. Он это почувствовал, как только она появилась, по ее бледному лицу, нервно сжатым рукам, дрожи в голосе...

- Простите меня за опоздание... - проговорила она и, умолкнув, опустила глаза.

- Так даже лучше. Можно познакомиться поближе... - ответил он и вдруг замолчал, поняв, что ему нечего сказать ей... и все слова куда-то исчезли...

- Расскажите, пожалуйста, о себе. Расскажите, как живете, какие у вас трудности… - говорил он, думая, что говорит совсем не то... Почему он вдруг растерялся?.. Разве не он мог видеть самые тонкие, самые потаенные струны женской души, разве не он угадывал их настроение по одному блеску глаз?..

Женщина продолжала, не отрываясь, смотреть в одну точку на ковре, казалось, она соображает, как бы поделикатнее попросить компенсацию, или ещё что то…

После долгой паузы женщина подняла голову и, как днем, взглянула ему прямо в глаза, проникая сквозь зрачки в самое сердце, в самые неприступные уголки...

- У меня нет никаких проблем, - сказала она - ...просто нехорошо вышло, что не пришла… - она опять нервно затеребила маленькие белые ручки, - поэтому и решила прийдти сейчас и поблагодарить вас... - она поднялась и слегка покраснела... – Спасибо вам огромное за заботу...

...Он будто споткнулся где то там внутри... Тоже встал, подошел к женщине и, пожимая ее руку, сказал:

- Это наш долг.

...Рука ее была мягкой и теплой… он ощутил шелковистую гладкость ее кожи...

Голова закружилась... рука обвила ее талию... щека коснулась ее щеки... губы скользнули по ее уху…

- Кто ты?.. - прошептал он.

Женщина не шевельнулась, спрятав лицо на его шее, дышала тихо, как зайчик... Потом вдруг, прижав губы к его уху, зашептала:

- Уже все закончено... оттуда виден весь город, вся страна... и море видно… и волны, и рыбы, и их внутренности...

... Ее горячие губы жгли ухо.  Отстранив женщину, он спросил в ужасе:

- Ты это о чем?.. - Он с трудом ворочал онемевшим языком… - Какое море, какие рыбы?..

И вдруг что-то молнией пронзило мозг... Или это за окном сверкнула молния?! Он схватил женщину за локоть и с трепетом спросил:

- О чем ты?.. Что ты хочешь этим сказать?..

- Ты прекрасно знаешь сам... - лицо женщины преобразилось…

От прежнего выражения невинности не осталось и следа. Черные волосы вились длинными, жгучими локунами и, словно змеи, опускались вниз…

…За окном опять сверкнула молния... Казалось, она вырвалась и из черных, больших глаз женщины... 

  Проснулся от звука грома...

...Передачи закончились, и по экрану телевизора мелькали черно-белые полосы. Он посмотрел на часы... Скоро должно было наступить утро...

 

***

 

...Помощник опять сидел вполоборота на переднем сидении и, следя за дорогой, говорил:

- Послы просят, чтобы вы сегодня непременно приняли их...

Ему представились бесстрастные лица послов. Опять эти иностранные чиновники, похожие на целлулоидные игрушки с электронной походкой, синтетическим запахом придут на прием, говоря о каких-то мелочах, по несколько раз повторяя переводчику одну и ту же фразу, будут мучить его...

- Пусть подойдут в одиннадцать...

- Военная коллегия...

- Туда я не пойду... что там еще?!

... Эту военную коллегию - оставшееся от прежнего правительства сборище безграмотных, не имеющих военного опыта, невежд - он в ближайшие дни распустит, состав новой коллегии и проект программы ее работы еще с прошлой недели у него на столе... Как же это он совершенно позабыл об этом?!

- На двенадцать часов вызваны главы министерства сельского хозяйства и исполнительной власти.  Потом Вы приказали по вопросам табаководства и виноградарства...

- Табак и виноград... Табак и виноград... - пробормотал он про себя.

 

***

 

...Огромный актовый зал Кабинета Министров был переполнен напуганными работниками министерства сельского хозяйства и исполнительной власти... С трибуны солидно говорил премьер-министр.

- ... Эту проблему, если вы помните, мы обсуждали всего два месяца назад в этом же самом зале. Результаты налицо. Еще в прошлый раз было отмечено, что сегодня основную часть бюджета разоренной экономики страны составляют именно виноградарство и табаководство... И говорили, что, несмотря на полную бесхозяйственность, урожая было в два раза больше, чем в прошлые годы, но не был должным образом организован его сбор, и он сгнил, погиб под дождем и солнцем, каждый, кто хотел, даже предприимчивые люди из соседних республик, тоннами вывозили его...

... Премьер говорил с таким видом, будто его действительно волновала судьба табака и винограда.

... Он еще не оправился ото сна минувшей ночи. Ладони хранили ощущение нежной женской талии, ее теплые губы еще щекотали ухо…

Он нервно почесал левую ладонь. Ночной кошмар полностью убил зародившуюся вчера почку. Теперь в душе было холодно и темно...

Вдруг ему почему-то вспомнилась недавно прочитанная в газете статья о профессоре, с помощью гипноза воздействующего на какие-то центры, управляющие снами.

Он должен избавиться от этих снов, из ночи в ночь снящегося ему Мавзолея, который все строился и строился с некоей страшной последовательностью...

- ...Тогда мы оперативно сменили некоторых ведущих ответственных работников аппарата, поручив новым лицам обратить особое внимание именно на эту сферу, и вынесли решение о безотлагательном сборе урожая. Так во имя чего было все это?.. По сведениям, полученным в последние дни, в этой области ничего не сделано, все опять пущено на самотек...

Ему совершенно не хотелось выступать...

Премьер заканчивал выступление, заключительное слово будет предоставлено ему. А он чувствовал, что говорить не хочет, не в силах...

С нижнего этажа донесся какой-то гул. Словно где-то неподалеку мотором бурили землю.

- Что это за гул? - тихо спросил он сидящего рядом.

- Какой гул?.. – вздрогнул тот от неожиданного вопроса.

- Не слышишь гул?.. Здесь что, идет ремонт?.. Как будто бурят землю…

- Нет, по-моему, … впрочем... может быть... – ответил тот, на всякий случай повертев головой, и замер, будто хотел уловить этот гул. Потом повернулся к нему и с виноватым видом ответил: - Я... не слышу, ничего не слышу, - посмотрев ему прямо в глаза.

 Наконец Премьер закончил выступление...

...Поднявшись, медленными шагами он направился к трибуне, поправив микрофон, взглянул на кажущийся с освещенной сцены полутемным зал.

- Я все слушаю вас и поражаюсь! Как все это можно назвать?.. - грозным голосом произнес он и почувствовал, что никак, никакими средствами не может поймать ускользающую от него нить гнева... - Вы можете сказать, чем занимались все это время?.. Если в это тяжелейшую для народа пору вы не хотите работать, то зачем тогда просиживаете в этих кабинетах?..

...Министры, сидящие в первом ряду, не мигая смотревшие на него, иногда нервно сглатывали слюну.

- Прекратите все эти внутренние разборки!.. Это вам не партия «Свобода»! Прекратите эту анархию!

...Где-то опять начали бурить землю. И не где-то, а прямо здесь, под трибуной...

...Он явственно ощущал под ногами вибрацию мотора...

...Лоб покрылся испариной холодного пота...

- До каких пор будет продолжаться это преступное безразличие?.. Ведь сейчас мы уже не под властью другого государства, работаем не по его приказу, а во имя себя, своего народа, своей родины, своего будущего... Если вы в столь трудный час ничем не можете помочь своему народу, то зачем вы тогда вообще нужны?

...Но никто, казалось, не слышал слов, которые в иное время вызвали бы переполох в зале, внесли сумятицу в души тех, кому они были адресованы... Или это ему показалось?!

Сидящие в первом ряду заместители премьера и чуть поодаль от них министр сельского хозяйства со спокойными лицами смотрели на него.

...Он попробовал жестикулировать, чтобы усилить воздействие слов, но взмахи рук никак не соответствовали настрою речи, они бессмысленно двигались в воздухе, свидетельствуя о том, что внутри него нет ни капли гнева или злобы, и он совершенно спокоен. Убрав руки за спину, он продолжил:

- В первую очередь это относится к ответственным работникам министерства сельского хозяйства, и, прежде всего, лично к министру, на которого я возлагал большие надежды...

...Но и после этих слов ни единый мускул не дрогнул на лице министра. Все так же, не мигая, министр продолжал смотреть на него... Словно ждал, что он еще скажет. Потом ему показалось, что министр, удобнее откинувшись на спинку кресла, взглянул на сидящих рядом. А потом и те тоже сели поудобнее. А потом министр, не сводя с него глаз, широко раскрыл рот и сладко зевнул...

От гнева потемнело перед глазами…

...А гул бурения все нарастал. Или это ему так казалось?!

...Сердце нервно забилось в груди... Прервав речь, он взглянул в зал. В задних рядах люди так же удобно расположились в креслах и со скучающими лицами смотрели на него... Казалось, глядя на него, все на самом деле прислушивались к гулу, идущему из-под трибуны, и обо всем знали. Терпеливо сложив руки на груди, они ждали, чем закончится этот спектакль.

...Они понимали искусственность его «гневной» речи, понимали, что в какой-то миг, каким-то чудом он потерял ту внутреннюю нить гнева - и теперь при отсутствии гнева и злобы, он искусственно пытается изобразить их, как актер на сцене.

...На мгновение заложило уши. Закончив кое-как, он под бурные аплодисменты вернулся на место.

...Колени продолжали дрожать, но гул к этому моменту прекратился.

 

***

 

...Высокие, тяжелые двери Мавзолея были плотно закрыты. Лицо атлетического роста часового в парадной форме уже много времени хранило наглую неподвижность. 

Очередь посетителей, как хвост дракона, вилась вокруг мавзолея. Промерзшие, усталые люди толкались и раздраженно ворчали.

- Можно подумать, там досыта накормят… - с нервным смешком сказал кто-то впереди.

- Да открывайте же... перерыв бывает только в гастрономе... А он что делает во время перерыва?!  Не обедает же?..

...Лицо часового было по-прежнему непроницаемо... Казалось, солдат был вытесан из эбонита.

 

...Еще через некоторое время кто-то вышел из очереди, подошел к часовому, встал прямо напротив него, упер руки в бока:

- Эй... ты что, глухой?! Не видишь, сколько народа собралось?.. Не видишь, что бедняги уже посинели от холода?.. Есть в тебе хоть капля человечности?..

Потом вдруг почему-то люди подхватили часового, который и впрямь оказался эбонитовым, на руки, и с криками и воплями потащили куда-то вниз...

Вокруг Мавзолея опустело...

... Подняв воротник пальто, он подошел к дверям Мавзолея, ухватился двумя руками за бронзовую ручку и потянул на себя.

Двери были закрыты изнутри. Оттуда доносился чей-то негромкий говор.

...Он прижал лицо к щели между створками и заглянул внутрь...

В мавзолее горели свечи, пахло чем-то пряным, какие-то люди в долгополых черных одеяниях медленно прохаживались, о чем-то тихо переговариваясь...

А потом чей-то глаз приник к той же щели с другой стороны и посмотрел прямо на него, из-за двери послышался жаркий шепот:

- Пришел наконец-таки...

-Да, - прошептал он.

...Потом что-то заскрипело, звякнуло по ту сторону, и створки дверей тяжело приоткрылись...

...Человек с длинной, седой бородой в высокой накрахмаленной белой шапке – похожий на священника, впустил его внутрь и, набросив тяжелый железный крюк, запер дверь. Это был священник отец Иосиф.

Как этот оказался здесь, - мгновенно пронеслось в его голове, - ведь он там… у елок… в морозной Москве...

- Иди за мной, - сказал священник, свернув куда-то вправо.

 

...В огромном полутемном зале с мраморными колоннами толпились люди. Они, как в музее, прохаживались вдоль стен, что-то рассматривали.

Иосиф подвел его к прозрачной коробке, стоявшей на бронзовом пьедестале в самом центре, перекрестившись, сложил руки под животом и неслышно произнес слова молитвы.

...Полумрак не позволял ему разглядеть лицо лежащего в коробке. Не решаясь наклониться и посмотреть внимательней, он, молча заложил руки за спину.

Иосиф, немного постояв, вновь осенил себя крестом и с легким поклоном отошел куда-то в сторону.

...Воровато оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, он наклонился и, прищурившись, вгляделся в лежащего в коробке и... сердце его замерло:

- Это же…

- Да, да, - повелительным голосом произнес кто-то сзади. - Так получилось... Ведь он же умер…

- Но... ведь...

Отвечавший ему стоял подле колонны, и поэтому лица его в тени не было видно, а голос был совсем незнаком. Впрочем, это не имело значения...

...В прозрачной коробке лежал седой поэт с привычным угодливым выражением на лице…

…Заболело сердце. Хотелось выйти из этого душного темного склепа, вдохнуть свежий воздух...

- Нет, нет... Люди уже давно ждут вас... - произнес тот же голос.

...Все столпились вокруг и смотрели на него. Его подвели к микрофону:

-Народ хочет услышать вас… 

Сказав:

-...Вспоминаются строки покойного... - он умолк.

Стихи, которые секунду назад вертелись в голове, куда-то исчезли. Память была серой, как пустой экран...

...Люди продолжали внимательно слушать его...

...Он же совершенно лишился дара речи. Гулко билось сердце, тело покрылось холодным потом, огромные телевизионные камеры вели прямую трансляцию на всю страну...

- Говори, разве мы шутим. Это не ты постоянно выступал с речами?

Земля качнулась под ногами... он споткнулся на ровном месте... Вздрогнул и сонными глазами повел вокруг...

...От удара помощник, сидящий впереди, ударился головой о ветровое стекло и поранил лоб, струйка крови стекала по щеке на белую рубашку...

...Водитель вышел из машины, но не сумел сделать и нескольких шагов, обессилено опустился на колени. ... Солдаты охраны со всех сторон окружили машину и расширившимися от испуга глазами заглядывали в кабину из-за широких спин телохранителей...

Откуда-то издали послышался гул вертолета...

Кто-то по телефону связи из машины повторял:

- Шестьдесят второй!.. Ответьте... Шестьдесят второй! Ответьте...

- Как вы, господин Генерал?.. - телохранитель дрожащими руками ощупывал его ребра, колени. - С вами все в порядке?

...Он вышел из машины и посмотрел вперед кортежа.

...Там перевернулся один из двух мотоциклов сопровождения, водителя видно не было... Наверное, куда-то отбросило ударом... Ехавшая впереди полицейская машина была сильно помята. Кажется, там были раненные...

- Прошу вас, сядьте в машину...

- Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь случилось?!.

- Впереди откуда-то слева выехала грузовая машина...

- Ничего не понимаю... Здесь же нет проезжей дороги?!.

Парень пожал плечами и, кажется, даже растерялся оттого, что тот чего-то не понял...

- ...Возвращаемся... Срочно возьмите под контроль все дороги, - кричал где-то снаружи в телефон помощник, стирая кровь, заливающую глаза. - ...Темно-зеленый грузовик... последние цифры номера, кажется, пятьдесят шесть... Пятьдесят шесть!..

...Из-за гула вертолета ничего не было слышно...

...Водитель, сев за руль, включил зажигание и посиневшими губами проговорил:

- Наверное, снова они... Организовали пародию, как и они сами, на покушение...

...Значит, опять… - подумал он, словно только теперь очнувшись...

Он представил себе огромные колеса грузовика, всего пять минут назад вынырнувшего откуда-то из-за кустов, свою машину, смятую, как консервная банка, в лепешку, себя, окровавленного и искромсанного тяжелым потолком машины...

...Визжа колесами, машины развернулись прямо посреди дороги и помчались в обратном направлении, оставив позади разбитую машину полиции и перевернутый мотоцикл...

- Кто остался с ними? - спросил он, глядя в зеркало на людей, столпившихся вокруг полицейской машины.

- Мы оставили там наших людей. И в «скорую» тоже позвонили, едут... На ближайшие пункты сообщили... Они разберутся с машинами... - ответил помощник, стирая мокрым платком кровь с лица.

...Кто-то, судя по всему, залепил ему лоб пластырем. Крови уже не было.

...Холодный озноб прошел по телу, постепенно сбрасывающему онемение сна... Это смерть, еще недавно подстерегавшая его совсем близко, шурша невидимыми, черными крыльями, улетала, оставляя в теле этот мерзкий озноб...

Он увидел еще один лик смерти... Она опять была коварна, хитра, отвратительна...

...Откуда-то появился лекарственный запах сложенных в кучу погребальных венков...

...Расслабив узел галстука, он попытался успокоиться…

...Надо поскорее уехать отсюда, из этого опасного, пропитанного запахом смерти, места, надо поскорее забыть, с корнем стереть из памяти этот воздух, напоенный трауром, этот запах смерти и тления, идущий от венков...

- Вертолет остался там... Думаю, так будет лучше. Из-за раненных...  теперь помощник вытирался большой квадратной салфеткой...

- Тебе, кажется, здорово досталось...

- Ничего серьезного... - ответил помощник, взглянув на него. Видно было, что он гордится тем, что ранен из-за него... - я даже не спросил, как вы...

- Со мной все в порядке... - ответил он, отвернувшись к окну.

...Водитель молча, с пожелтевшим лицом, смотрел на дорогу, видимо, еще не придя в себя от ужаса произошедшего...

...И телохранитель сидел молча, немного смущенный тем, что с ним самим ничего не случилось...

Это уже второе покушение... - подумал он. Вновь в памяти всплыли имена тайных организаторов этих покушений...

И на первом месте среди них был Офицер, недавно с шумом и треском изгнавший партию «Свобода»... Он еще раз мысленно просмотрел карту, где корешки основных направлений экономики, взятых под контроль этим капризным Офицером, создавали густой узор... Нефть... хлопок... море... табак... Поспешно вспомнил краткие биографии владельцев этих важнейших отраслей. Все эти люди, как и капризный Офицер, которому они служили, были одновременно предприимчивы и трусливы. Не похоже, чтобы они затеяли такое непродуманное, почти игрушечное покушение...

...Инициаторами и организаторами этого покушения, по всей вероятности, были совсем другие… - подумал он, - вечно борющиеся фанатики партии «Свобода», всего несколько месяцев назад сбежавшие из страны и до сих пор борющиеся за свои «высокие идеалы»...

Всплыли в памяти вдохновенные лица фанатиков «Свободы»... Это были лица людей, похожих не столько на инициаторов покушения, сколько на шофера того грузовика. Разве что бывший министр внутренних дел, хилый, вспыльчивый, со следами от черных очков на лице, любитель пострелять в воздух…

...Ему послышался голос бывшего министра, уже около двух месяцев сидящего в подвале одного из самых больших зданий города, подземная часть которого была не меньше наземной, и, теряя сознание от темной духоты карцера, продолжавшего кричать: «Мы победим!.. Мы все равно победим!..»

По полученным сведениям, впервые дни он с дикими криками пинал дверь камеры, а в последние два дня напевал что-то странное, без слов, печальным, нежным голосом... Сообщали, что страшный хохот министра, разносившийся на рассвете по этажам министерства, наводил ужас на охрану, вызывая ассоциации с сумасшедшим домом.

Дорогу перегородило бесконечное серое стадо баранов. Животные растянулись по всей ширине дороги и мелкими шагами двигались в их сторону.

...Помощник обернулся и с виноватым лицом сказал:

- Я не смог связаться с постом впереди... Дорогу не расчистили...

 Стадо, поглотив машину, шло мимо, время от времени стукаясь о дверцы, колеса машины, и стирая с нее пыль короткой, свеже остриженной шерстью...

Подняв морды, бараны тупо смотрели на него, словно и они чего- то хотели, что-то ждали.

***

 

...Въехав в город, кортеж помчался ярко освещенными широкими улицами к центру...

...Дыхание траура, смерти, принесенное недавней аварией, постепенно рассеивалось в ярком свете огней...

Его снова клонило ко сну...

- Едем в резиденцию... - сказал он. - Все дела перенести на завтра. Всю информацию о покушении доставлять мне...

...При входе в комнату, от давешнего дыхания смерти в нем уже не осталось и следа. Растущие во дворе ароматные кусты акации, сосны с бархатными иглами в одно мгновение уничтожили в нем остатки страха.

...Закрыв дверь, он разделся.

В коридоре висело большое, в рост человека зеркало. Вглядываясь в свои глаза с нависшими под ними мешками усталости, он почему-то вспомнил утреннее заседание в Министерстве, ряды слушателей - каменноликих чиновников, окровавленных в аварии полицейских...

... Неприятный холодок прошел по телу...

...Он вошел в комнату, снял пиджак, сел в кресло, и, как обычно, потер лицо. Сердце забилось быстрее.

...Оно не успокаивалось даже здесь, в недостижимой высоте, в атмосфере полной безопасности в резиденции, окруженной со всех сторон охраной, закрытой от посторонних глаз густым лесом и высоким забором, в безмятежном покое комнаты.

Казалось, эта авария была продолжением снов последних дней... Он вспомнил величественное здание, подтачиваемое водой из-под фундамента.

...Глаза горели...

Что это за болезненная сонливость?! - думал он, и перед глазами вставала мутная пелена. - Что означают это сердцебиение, эти, тяжким грузом ложащиеся на веки и засасывающие с цепкостью болота, сны?! Что-то нарушилось в нем... или уже начался совершенно иной процесс?! Где-то произошел сбой, или, что самое страшное, это какой-то сдвиг в мозгу. Короче, что бы там ни было, но сейчас из каждого угла этой уютной комнаты смердело опасностью...

Чтобы взбодриться, он прошел в ванную, долго плеская там в лицо холодной водой. Потом поднял мокрое лицо к зеркалу, подумав, - наверняка, должен быть какой-то выход...

Прежде всего, надо победить эти ядовитые сны. Но как?..

Сон все растекался по невидимым капиллярам горящего от ледяной воды лица, растворялся, впитываясь в кожу, повисал на веках...

 Очень сильно хотелось спать... Он чувствовал ядовитый, отдающий горьким миндалем, аромат сна...

А советники - тараканы в своих кофейно-коричневых костюмах, расхаживали по мраморным лестницам аппарата, сбиваясь в кучки, заговорщически перешептывались с пауками - министрами, составляя хитроумные планы, передавали друг другу какие-то тайные документы, что-то замышляя против него...

Ему же опять мучительно хотелось спать...

...Взгляд наткнулся на маленькую капельку крови, упавшую на рубашку у самой груди... Смочив палец в воде, он потер пятно, но от воды оно расползлось еще больше, словно посвежело...

...В нос ударил отвратительный, резкий запах крови... и тут он вспомнил - это кровь помощника... Видимо, брызнула на него во время аварии.

Вернувшись в комнату, он прошел за письменный стол, включил настольную лампу и всмотрелся в тонущий в полумраке коридор.

...Из-за двери доносился тихий шепот переговаривающейся в коридоре охраны. Они сидели за дверью в креслах, и, кажется, говорили о нем.

- ...После вчерашнего приема... - сказал один - ... никто не знал. Даже наш...

- Это невозможно было предугадать. В его делах сам черт голову сломит, - ответил другой.

Затаив дыхание, он весь обратился в слух.

- ...посмотрим... - снова послышался голос из коридора.

- А еще говорит...

- Ясное дело,- сказал кто-то полушепотом, но голос его доносился отчетливо, - он тоже человек. Все стареют...

...От этих слов в правом глазу помутнело. Эта темнота растеклась и в левый глаз, сделав комнату темнее.

... И стало еще больше не по себе...

Сколько нерешенных важных дел оставил он в последние дни из-за этих глупых снов, вспомнились неловкое положение, в котором он оказался на утреннем совещании - лица министров, с тайной насмешкой наблюдавших за тем, как Генерал изображает гнев, и, в конце концов, эта безрассудная поездка, едва не приведшая к его смерти, бессмысленная встреча с родными погибших...

- ...врач сказал... - Телохранители все еще перешептывались...

- В это невозможно поверить...

- Во что?

- Ну, в то, о чем ты говоришь... Он, наверное, и сам знает...

-Может знает, а может и нет…

Он подошел к двери...

...Сердце колотилось так громко, что временами заглушало голоса охранников. Вдруг странный шум в ушах почти что оглушил его. Беззвучно повернув дверную ручку, он вышел в коридор...

...Телохранители вскочили с кресел и, поспешно застегивая пиджаки, поправляя воротники, с побледневшими лицами виновато смотрели на него.

...Сердце одного из телохранителей билось особенно сильно... Он ощутил это по пульсации жилы на его виске.

- Идите, ребята, уже поздно - сказал он, внимательно вглядываясь в их растерянные лица. Затем, вернувшись к себе, запер дверь и на несколько мгновений замер в прихожей.

Телохранители осторожно, чуть ли не на цыпочках отошли от дверей, но вниз, кажется, не спустились.

...Он сел за письменный стол, вынул из аккуратной стопки на краю стола одну из газет... Из сложенной газеты выпал конверт. «От полковника Сулейманова» - прочитал он надпись.

 Каким образом этот конверт мог попасть сюда?!...Серый полковник... Но как же он мог забыть этого, наиболее реального кандидата в организаторы покушения?!

...Серый полковник... Командир разгромленной военной части - легендарный Серый полковник, сколотивший себе армию из десяти-пятнадцати вооруженных групп и в роли «рыцаря-полководца» двинувшийся на столицу спасать народ, «стонущий» под игом глупого и никчемного правительства...

...Вспомнились тонкое, нервное лицо, мелкие, самоуверенные глаза полковника...

Желание полковника было совершенно ясно. Этот безграмотный тридцатипятилетний болван, до недавних пор занимавшийся торговлей в захолустном провинциальном городке, добивался некоей компенсации за свои победы на фронте, за разгром войск, посланных в одной из ночей бывшей властью...

…Распечатал письмо:

«Господин Генерал!

Считаю для себя оскорбительной Вашу безответную реакцию на мои письма, телеграммы и телефонные звонки.

Мои заслуги в прекращении междоусобицы, учиненной в стране прежней властью, в победе законности и справедливости, ознаменовавшейся Вашим приходом к власти - единственной и незаменимой в народе личности, неоспоримы.

Учитывая эти и другие мои заслуги, прошу Вас принять меня.

С уважением,

полковник С.Н.Сулейманов

...Загудел селектор...

- Господин Генерал, - послышался голос начальника охраны. - Здесь полковник Сулейманов.

- Все внутри похолодело.

- Кто пропустил его?..

- По вашему указанию, господин Генерал... У него и пропуск есть.

- По какому указанию?!  Я не давал такого указания!..

- Слушаюсь, господин Генерал!..

...Бросив трубку, он с клокочущим сердцем пытался вспомнить, давал он или нет указание пропустить полковника в резиденцию...

...Скрипнула дверная ручка...

...Он нажал кнопку селектора. Внизу никто не отвечал...

...Затем поспешно стал нажимать на другие кнопки... Все номера безмолвствовали...

...С нижних этажей слышался гул, напоминавший подземные толчки... Начали мелко подрагивать пол, стены, висящая на потолке хрустальная люстра, оконные стекла...

 Нет, это не землетрясение, - подумал он и почувствовал, что дрожат и его плечи. Это он... Серый полковник... Таинственный организатор покушения...

В мгновение ока ему представилась картина окруженной резиденции, связанные солдаты охраны, войска, заполнившие вестибюль резиденции и поднимавшиеся вверх по лестнице, почерневшее от гнева лицо полковника, нервно дергающего ручку двери...

...Рука метнулась к ящику стола, вытащив оттуда пистолет... Тяжело дыша, механическим движением он достал из прозрачной плоской коробки в углу ящика патроны, высыпал их на ладонь... Потом, не отрывая взгляда от полутемного входа, похолодевшими пальцами зарядил пистолет и тихо поднялся...

...Из коридора послышался тихий скрип осторожно открываемой двери. С нижних этажей доносились голоса солдат. Тяжело стуча сапогами, они бегали по этажам...

...Прижимаясь спиной к стене, он двинулся в сторону коридора, оказавшись прямо у входа.

- Кто там?..

...Некто, тихими шагами осторожно расхаживающий по коридору, замер, услышав его голос. Запечатленные в памяти мышц уроки специальной подготовки, полученные много лет назад, мягким прыжком пантеры выбросили его тело в коридор... Палец нажимал курок, стреляя во все стороны темного коридора, где мог затаиться пригнувшийся или стоящий в полный рост полковник...

...Слева в темноте что-то с грохотом упало... Потом кто-то, спотыкаясь, держась за стену, сделал несколько шагов и тяжелым кулем свалился на пол...

...Нащупав рукой кнопку включателя, он зажег свет в коридоре и чуть не задохнулся от увиденного... Спазм перехватил горло, онемевшие ноги подкосились, он упал на колени...

...Застывшие глаза жены были открыты... Закрыв лицо испачканными кровью руками, она смотрела на него...

- Зачем, зачем ты сделал это?

...Он подполз к ней на коленях, задыхаясь от ужаса, вгляделся в лицо, которого давно не видел, и, положив ее голову на колени, беззвучно заплакал...

 

...В коридоре послышались шаги... Вздрогнув, он обернулся... У дверей в военной долгополой серой шинели стоял полковник, и спокойно смотрел на него. За его спиной были видны вооруженные люди...

- Я не хочу... Я ничего не хочу... - тихо сказал он. - Делайте, что хотите... Мне ничего не надо...

 Но полковник, казалось, не слышал его.  Он стоял все с тем же непроницаемым лицом, сунув руки в карманы, и молча смотрел на него.

- Уходите отсюда... - голос его задрожал. - Уходите, говорю вам!..

И тогда с тем же непроницаемым лицом полковник, не повернув головы, сделал какой-то знак своим сопровождающим. Сзади, из толпы вооруженных солдат в коридор вышел и тут же скрылся человек в военной форме с очень знакомым лицом. Почти сразу же за ним появился священник, отец Иосиф. Помахивая кадилом, он низким голосом пел молитву, далее в коридоре откуда-то возникли звуки органа... перезвон церковных колоколов... Он поднял голову, но вместо потолка на него глядели почерневшие узоры уходящих чуть ли не в самое небо островерхих куполов мавзолея, их открытые наружу круглые форточки...

Потом двое из солдат выступили вперед, встали перед ним и, вскинув ружья, расстреляли его.

...Проснувшись и еле шевеля пересохшими губами, он огляделся... В заливших комнату рассветных лучах солнца тускло светила настольная лампа...

... Нераспечатанное письмо все еще лежало среди газет...

 

***

 

...Едва он медленными шагами поднялся на сцену, по залу прокатился шепот. Или это ему показалось?!  Поднявшись, он занял свое место в президиуме. Оратор - министр обороны, на миг прервал свою речь, и, подобострастно изогнувшись, беспокойными глазами смотрел на него...

- Продолжай, продолжай... - сказал он, незаметно оглядывая зал.

 Министр обороны говорил о положении на фронте, о возможности перемирия и о трудностях, с которыми столкнулись военными...

- Как вы себя чувствуете, господин Генерал?.. - чуть наклонившись к нему, шепотом спросил помощник.

От него исходил странный запах, но Генерал не смог разобрать одеколон это или трава. Наверное, вчера, пока он носился по серым запыленным дорогам, помощник наслаждался прогулкой или чем-то еще среди зеленых, ароматных трав...

«Видно, это мое состояние в последние дни несколько напугало его,» - подумал он, взглянув тому прямо в глаза.

Все, как обычно, смотрели только на него. И чем дольше они смотрели на него, тем радостней становились их лица... То ли розовели, то ли белели?!

...Немного выждав, он обернулся и посмотрел на помощника.

...Низко склонив голову, шевеля бледными губами, тот что-то писал. Ощутив на себе его взгляд, помощник не решался поднять голову.

«Помощник дальновиден и предприимчив...» - подумал он. – «Иначе, разумеется, не стал бы посылать ему полные искренней любви письма в далекую провинцию».

Он вновь окинул взглядом зал.

- ...недостаток обычного горючего, боеприпасов мешает переброске на линию фронта новых подразделений... - министр обороны перевернул страницу.

- ...А вас интересовали причины отсутствия горючего? - прервал он вдруг речь министра.

...Министр запнулся, снял очки, обернулся и посмотрел на него вытаращенными глазами. Видно, не понял - ему или кому-то другому адресован этот вопрос...

- Я к вам обращаюсь - отвечайте на вопрос.

- Конечно, интересовался, Ваше превосходительство... - министр обороны выпрямил спину и придал лицу выражение старательного ученика. - Мы неоднократно обращались по этому вопросу в Комитет по топливу, однако...

...Министр замолчал. Словно взвешивал то, что собирался сказать.

...Сидевший в третьем ряду слева министр по топливу беспокойно заерзал.

- Говорите, говорите, дальше, продолжайте и так вы обращались и...

- Нам ответили, что не могут выделить топлива в достаточном количестве...

- А вы поинтересовались, почему?! Может, просто Комитет по топливу плохо к вам относится?!.

Растерянный министр испуганно смотрел то на него, то в левый угол третьего ряда...

...И это наш храбрый военачальник... С отвагой льва, орлиным взором... – подумал он...

- Это я так, к примеру, сказал... Я хочу, чтобы вы знали, что министерство по топливу располагает необходимыми вам пятьюдесятью тысячами тонн горючего. Однако председатель комитета по старой привычке ждет от вышестоящих инстанций указание кому, куда и в каком количестве это топливо выделить, но поскольку эти инстанции пока не наделены полномочиями для подобных указаний, он и отказывает вам.

Правая сторона президиума нервно заерзала. В зале началось шевеление, сидевшие шептались и переглядывались…

- Хочу, чтобы вы знали и то, что ваши заявления по поводу горючего создают лично о вас очень дурное мнение. Выходит, отказ Комитета по топливу, то есть невозможность обеспечить фронт необходимыми ресурсами, беспокоит вас не больше, чем председателя комитета по топливу.

...Министр хотел что-то возразить, но промолчал.

- Пожалуйста, вы хотите что-то сказать?

- Я?!. - на лице министра мелькнуло выражение страха, смешанного с ужасом, - я слушаю вас, господин Генерал...

- Знать о чем-то и молчать, не сообщив, куда следует об этих отвратительных явлениях, недостойно человека, которому в такое трудное время доверена оборона страны. На войне подобное поведение непростительно и должно караться по закону военного времени, как это делалось во время Великой Отечественной войны. Садитесь!

...Дрожащими руками министр с трудом привел в порядок бумаги, поправил очки и с мрачным лицом сошел с трибуны.

…Председатель Комитета по топливу бросал из третьего ряда виноватые взгляды...

...Премьер, словно ничего не слыша, все так же низко склонившись, продолжал писать. Потом, не вынеся наступившей в зале тишины, поднял голову, и, не глядя в его сторону, постукивая по столу карандашом, обратил в зал печальный взгляд.

- В наше трудное, критическое время подобные поступки недопустимы. Пора положить конец двойным играм, к которым вы настолько привыкли за эти годы, что они превратились в ваш стиль работы, и вы не можете от него отказаться. Очнитесь, пока не поздно...

От этих слов сидящие в зале словно съежились, слились в какое-то единое, напряженно-испуганное бледное лицо...

- ...Я прекрасно знаю, кто, чем занимается... Знаю, кто, чем дышит...

...При этих словах премьер нервно потер левый глаз...

Это была его давняя привычка в трудных ситуациях. Пребывая в растерянности, премьер всегда потирал левый глаз. Или может быть, премьера беспокоил зрачок, клетка за клеткой растущий и закрывающий почти весь глаз?..

- В странах, находящихся в состоянии войны, судьба лиц, совершающих подобные деяния, должна решаться немедленно по приговору военного трибунала. К сожалению, бедственное положение нашего военного трибунала, как и других органов, не позволяет нам в данный момент обращаться к высшему военному органу... Продолжайте... - бросил он, не глядя вправо.

- Для оглашения результатов расследования трагических событий, произошедших в военной части, слово предоставляется председателю следственной комиссии... - поперхнувшись, премьер-министр зажал микрофон ладонью, долго кашлял и утирал слезы, и, наконец, выпив воды, докончил:

- ...Ахмеду Меликову...

Председатель следственной комиссии, оставшийся еще от прежней власти, - тощий, длинноносый человек в большом, не по размеру костюме, который пусто колыхался при ходьбе, неуклюже поднялся на сцену, прошел на трибуну и встал перед микрофоном.

- Комиссия по расследованию трагических событий, произошедших в N-ской воинской части...

...И он снова ощутил, как сердце то обрывается, как в самолете при воздушных ямах, то начинает беспорядочно биться, то вовсе умолкает...

  Это все от нервов и усталости... - подумал он и, слушая описание места событий, в частности, Дворца культуры в центре того городка, вдруг вспомнил, как сегодня во сне крался вдоль стены с пистолетом в руке, стрельбу в темном коридоре, женщину, глядящую на него погасшими глазами... Тщетно напрягал мозг, пытаясь извлечь из глубин памяти реальный облик жены, умершей несколько лет назад, но с ужасом и растерянностью понял, что это ему не удастся...

...А та женщина, которую он застрелил во сне, - та ли это, кого он разглядел из сотен лиц во Дворце культуры, или это была потерянная им пятнадцать лет назад жена?!

             Скорей всего, она, та женщина из сна, была обеими ими одновременно.

«...Тогда кого же я оплакивал, упав на колени - думал он?.. – Ту, или похороненную пятнадцать лет назад?..»

Снова в голове все перемешалось... И теперь все - и этот душный зал, и опротивевшее заседание, и то, о чем с серьезным видом говорил с трибуны оратор, и беспокоившие его в последнее время незавершенные дела, и закулисные организаторы покушений, и премьер, сидящий справа и все еще сжимающий карандаш в руке с отчаянием утопающего, вцепившегося в соломинку - одним словом все поблекло и потеряло смысл, растаяв как льдина во время весеннего паводка.

...Вновь появилась резь в глазах, веки стали устало тяжелеть... Хотелось вернуться в резиденцию, запереться, никого не видя и не слыша, не раздеваясь, упасть ничком на кровать, и, обняв подушку, уснуть...

- Не так ли, господин Генерал?.. - председатель следственной комиссии неожиданно прервал речь и вопросительно смотрел на него...

А вслед за председателем на него посмотрели и все присутствующие.

- Возможно, и так, - сдержанно ответил он, - но нельзя делать поспешных выводов. Собранные материалы еще не дают полного представления о случившемся. Эта трагедия требует серьезного изучения, всестороннего сбора фактов, тонкого, ювелирного анализа... - говорил он, чувствуя, как лоб покрывается холодным потом...

 Он с ужасом подумал, что такое - чтобы он не слышал слов выступающих - с ним происходило в первый раз...

   Как это случилось?.. - подумал он, оглядывая зал – значит, опять...

...Председатель комиссии, удовлетворенный ответом, продолжил речь.

Внимательно вгляделся в лица сидящих в первых рядах. Бросил взгляд по сторонам. Все, как и прежде, со спокойными лицами слушали выступающего.

...Собравшись, сконцентрировал внимание на выступающем и поймал себя на том, что опять пропустил его слова...

...Тоскливо защемило сердце... Руки похолодели. Такое с ним в последнее время случалось часто. Кажется, врачи объясняют это   нарушением кровообращения...

...Потер руки и сложил ладони. Казалось, это чужие руки. Пальцы скрючились, кожа высохла.

Вспомнил, как однажды ему приснились эти руки...

...Это было еще в том самом далеком провинциальном городе. В одну из снежных ночей ему приснилось, будто руки его, как две крысы, бегают по полу, иногда проваливаются в какую-то щель и стоят там, готовые с ужасным криком броситься на него... В ту ночь он долго играл в страшные прятки с руками, но им ни разу не удалось поймать его...

...Зевнул... По мере зевка, лица сидящих в зале менялись на глазах... Сейчас его поглотит это цепкое болото сна... или он просто куда-то исчезнет...

...Армия «сусликов» снова, пощелкивая острыми, мелкими зубками, глядела на него круглыми глазками. Словно готовились всей стаей наброситься и загрызть его своими мелкими, острыми зубками...

...Это катастрофа... Он нигде не читал о поглощении человека собственными снами... Что это, болезнь или старость?! А может, простая усталость?.. - думал он, потирая руки. - А если усталость, то, причем здесь Мавзолей?..

Немного погодя, слушая выступающего, вдруг вспомнил письмо, недавно опубликованное в газете...

Какая-то женщина с неизвестной фамилией рассказывала о каком-то знаменитом психиатре, и благодарила за несколько коротких сеансов гипноза и аутотренинга, излечивших ее сына-наркомана...

...Он напрягся, стараясь вспомнить фамилию того психиатра... То ли Вердиев, то ли Вейсов.… В редакционном постскриптуме сообщалось, что в отличие от алкоголизма лечение от наркомании осуществляется лишь уничтожением в организме человека пораженных точек - и то лишь в некоторых развитых европейских странах. И воздействие на эти точки без хирургического вмешательства и без применения медикаментов, лишь с помощью гипноза, можно считать мировым достижением. В том же постскриптуме была еще и фраза о снах, но сейчас он никак не мог ее вспомнить.

Значит, и память начинает слабеть...

Ему вспомнилось равнодушное, усталое лицо профессора на фотографии, помещенной рядом с письмом... И тут же, обращаясь к выступающему, он сказал:

- А я скажу вам, что упомянутые артиллерийские установки покупаются не из указанных вами источников, а из соседних республик. А часть вооружения, по последним данным, доставляется самолетами. Продолжайте...

Он проговорил это, а слух обжигал жаркий голос старой гадалки из прошлого:

- ...Это и смертью нельзя назвать, сынок... Как переворачивают портрет, так и твое лицо повернут к тому свету...

 

Часть 4

 

— Профессор!.. Профессор!.. Профессор!..

...Проснувшись, он вскочил, огляделся... Свет в комнате так с ночи и остался не выключенным... Солнце уже стояло высоко... Часы на противоположной стене показывали полдевятого...

...Перевернувшись на бок, профессор по привычке попробовал припомнить, что ему снилось, но ничего, не вспоминалось. Разве что белые облака, мягко касавшиеся рук и ног, странные тюле подобные туманные покрывала...

Но удивительны были ощущения странной легкости и бодрости... Словно за эту ночь он помолодел лет на десять. К тому же в эту ночь... — тут им овладела легкая тревога — ...в эту же ночь профессор, казалось, заново прожил всю свою жизнь...

Хотя само содержание сна никак не приходило на память,  ясно было одно — этот сон означал, что жизнь его подошла к концу, и больше его с этим миром ничто не связывает... Причем, ощущал он это так же, как свою руку, ногу, и несло это ощущение какое-то  небывалое, неземное спокойствие... Из смутных обрывков сна он начинал понимать, что пресыщенные до последней клеточки его тело и душа отказывались воспринимать что-то новое, они пресытились этим, изученным им, насколько возможно, таинственным миром, и никакие чудеса и открытия их больше не интересуют...

...Из коридора послышался звонок телефона. Наверное, звонят из клиники.

Во рту ощущался горький привкус…

Он поднялся, закутавшись в одеяло, и босиком зашлепал на кухню, чувствуя, как холод пола пробирает все тело.

— Профессор?! Доброе утро, профессор!.. — услышал он взволнованный голос секретарши главврача. — Где вы?..

— Я?.. — профессор уже привык к бесцеремонному тону девушки. — Дома...

— Я хотела спросить, не больны ли вы?.. — девушка говорила быстро. — ...Тут вся клиника переполошилась... Вас ищут. Как вы себя чувствуете?..

— Спасибо, хорошо. А с чего это вдруг меня ищут?..

— Не знаю...  Бейдадаш (так в клинике называли главврача) с утра только и твердит «Вейсов, Вейсов». Приехал на работу впопыхах... спрашиваю, что случилось, а он ничего не говорит, кроме того что  «Найди его», да и все...  Так вы дома или нет?..

...Перед глазами захлопали по-коровьему бессмысленные глаза главврача...

Совершенно не хотелось видеть его.

— Скажи, что я скоро буду... — ответил он и повесил трубку.

...Несколько минут профессор так и стоял посреди кухни с одеялом на плечах...

Взгляд его упал на оставшуюся на столе с позавчерашнего вечера пыль истлевших насекомых... И тут вдруг все вспомнилось...

...Академик... древняя рукопись... записная книжка... страницы... любовь и кишки... бесконечный сад…

...Ему стало не по себе...

Сейчас спросонья невозможно было определить — что из этого ему приснилось, а что было на самом деле... Сколько странностей произошло с ним в последние два дня, сколько страшных истин открылось!

- Что же все это значило?!  - думал профессор, чертя пальцем по пыли на столе. ...И без того путанные мысли, смешивались еще больше, рождая более зловещие картины...

...Профессор открыл кран. Потекла кофейно-ржавая струя.

...Он умылся водой из чайника.

   Очень может быть... — продолжал размышлять профессор, снова сев на табуретку и потирая лицо, — очень может быть, что больной переводчик и был прав. Из этой древнеегипетской рукописи выходило, что они с академиком были в одном и том же месте, в той опасной зоне, которая в рукописи именовалась «Порогом». Академик мертв... А я пока еще жив. Временно, под огромной тенью простершегося ко мне  Нечто...

...Профессор опять явственно ощутил на себе это Нечто — в этой полусырой кухне, маленькой комнатке, забитой хорошо знакомыми вещами покойной жены. В углу, где сидел профессор, словно вдруг наступил вечер...

Стало холодно...

...Однажды ночью, когда он будет ждать первых лучей солнца, а, скорее всего, когда он будет спать, эта же таинственная тень ястребом налетит на него, вонзив острые когти в спину, вырвет из постели и унесет с собой Туда... в тысячеслойное неведомое пространство...

...От этой мысли профессора словно подбросило... Закутавшись в одеяло, он на миг замер посреди кухни, размышляя о безвыходности своего положения, и снова опустился на табуретку, чувствуя, как холод пронизывает все тело.

...Дрожа от холода, он вернулся в комнату, сев на край кровати и, натягивая холодные после ночи носки, вспомнил вчерашнюю ночь, и сад, где все стороны были одинаково и ужасающе симметричны...

...И вспомнил, как после долгих мучений обнаружил в углу сада странный выход и ведущую оттуда узкую темную извилистую дорожку, полную голосов неведомых птиц, и поразительного вислоухого черного пса с человеческим лицом, сопровождавшего его всю дорогу... Вспомнил неслышный в завывании ветра мягкий бег пса, его медленные, словно полусонные повороты головы, вспомнил, как с мудрым спокойствием, будто исполняя долг, вел он его за собой...

- Казалось, — думал профессор, — пес привык вот так выводить людей, заблудившихся в этом страшном саду...

Вспомнился мучительный вчерашний вечер и, как далеко за полночь, до боли в глазах смотрел телевизор, пока не закончились передачи по всем каналам, и, боясь снова попасть в плен снов, теплым воздухом опутывающих его тело, до утра пил чай, кофе, лишь на рассвете при робких лучах солнца, нарушивших загадочность ночного неба, в час, когда, по словам больного переводчика, заканчивалось время неведомого пространства, на онемевших ногах донес свое свинцовое от усталости тело до постели, раздевшись уже под одеялом, не в силах поднять веки...

 Проведя без сна эту ночь и лишь под утро сдавшись своего обычаю, он избежал соглядатая в серой куртке...

Эта мысль породила в душе профессора удивительное спокойствие.

...Час восхода солнца он определил по данным на обороте странички настольного календаря, и, судя по всему, не ошибся.

...Профессор оделся, причесался и снова вышел на кухню, сварил из набранной еще позавчера воды кофе, сел у окна и, глядя на женщину, развешивающую во дворе белье, думал о том, что, может, этой ночью он был там, у самого «порога»...  И снова, умирая от страха, прятался и убегал от парня в серой куртке, каким-то чудом сейчас забыв об этом?!.

- Значит, его вернули... — подумал он, чувствуя, что сердце его бьется ровно и совершенно спокойно.

...Действительно, если я проспал целых пять часов, почему же не могу вспомнить привидевшееся во сне?! Или мне вообще ничего не снилось?!

...Профессор глубоко вздохнул и еще раз отметил замечательную легкость в теле, отсутствие привычного уже ощущения тяжести на сердце, и даже то, что исчезли обычные горечь во рту и сухость языка.

Так он блаженно попивал кофе, пока новая неожиданная мысль не заставила его поперхнуться...

Это они намеренно стерли из его памяти сегодняшний сон... Может быть, в эту ночь они с ним что-нибудь и сделали...

...Да, да, точно, что-то сделали... Заменили мозг... или похитили душу?..

...Сердце снова встревожено заколотилось...

...Незнакомец в серой куртке, может быть, уже настиг его... Догнал у двери и Бог знает, что сделал с ним... Может быть, даже убил?!

...При этой мысли профессор оставил недопитую чашку, взглянул на свое отражение в окне и испугался еще больше... Широкий, плоский нос, густые, седые усы, круглые очки... Со стекла окна на него смотрела старая серая сова...

 

***

 

 

...Звук селектора главврача, как сигнал тревоги, заполнил центральный коридор клиники...

Сунув руки, чуть ли не по локоть, в карманы, главврач стоял перед ним, глядя на него коровьими глазами.

— Что же вы, профессор, опаздываете? 

- Я плохо спал ночью.

-Врачи не должны спать по ночам.

- Как это так?

- Да так, я к слову сказал. Вас ищут, профессор... С утра уже три раза звонили.

В зависимости от ситуации главврач обращался к нему то на «вы», то на «ты».

— Кто меня ищет?

— Министр...

— Министр?..

— Да, он самый... — с трудом сдерживая раздражение, ответил главврач.

От волнения или бессонницы лицо главврача было опухшим больше обычного.

У профессора сжалось сердце. Вспомнился министр здравоохранения — высокий мужчина средних лет, с темным лицом и хищными глазами.

Главврач нервно пожал плечами:

— Даже машину прислал... Она ждет вас.

— Куда надо ехать, к нему домой? — профессор пошарил в карманах, ища ключ от кабинета.

— Нет, в министерство...

— А в министерство зачем? — удивился профессор.

...Ключ от кабинета словно испарился из кармана.

— Не знаю... — плечи главврача опять нервно взлетели вверх.

— Ничего не понимаю... — проговорил профессор, вспоминая, где же он мог потерять ключ?!

— Вот и я о том же... — растерянно сказал главврач, в очередной раз пожимая плечами.

Его плечи, казалось, дергались сами по себе.

— Может быть, что-нибудь там случилось?.. — многозначительно прошептал он, подойдя ближе к профессору и кивая куда-то у себя за спиной.

— Где там?..

Главврач сделал выразительные глаза, потом раздраженно сказал:

— Там, наверху... Кажется, и сам министр ничего не понимает...

Эта мимика главврача напомнила профессору маленького академика, говорившего «там», показывая пальцем и глазами куда-то назад, а потом — в потолок...

— А что здесь непонятного?

Впрочем, сам профессор тоже ничего не понимал. Видно, мозг его еще долго будет в таком состоянии... А тут еще надо кого-то лечить.

Но хуже всего было то, что ключ никак не находился, и это исчезновение выводило его из себя, сжимало в нервной тоске сердце...

То, что он, приехав в клинику, вынужден, не заходя в свой кабинет, куда-то ехать, меняло весь давно сложившийся распорядок дня.

...Слушая главврача, профессор пытался привести в порядок мысли... Он вспомнил, что, выходя из дома, проверил — взял ли с собой этот ключ. Потом он всю дорогу сжимал его в кармане и поигрывал им... Проверив и ощупав шелковую подкладку кармана пальто, он убедился, что в нем нет никаких дырок, подумал: эта пропажа имеет одно-единственное объяснение — где-то, по дороге в клинику он мог бессознательно вытащить ключ из кармана и куда-то его выбросить...

...Но почему? — все, более раздражаясь, думал профессор. — Почему впервые за двадцать лет на этой дороге, где им изучена каждая пядь, он именно сегодня выбросил куда-то этот маленький ключик?.. Что это может означать?.. Чему он в тот миг повиновался: неосознанной потребности тела или чьему-то неизвестному приказу?!

— ...Он сто раз переспросил меня, это тот самый Вейсов?! Я и сам уже запутался... Какой, спрашиваю, тот самый?.. А он и сам не знает, какой... Пусть, говорит, срочно приезжает... Машина уже час ждет здесь...

— Не понимаю, кто меня вызывает?.. — раздражился профессор. — Министр или...

— Клянусь Богом, этого я не смог понять.

...Выпученные глаза главврача налились кровью, и, казалось, вот-вот выскочат из орбит...

Глядя на него, профессор подумал, что надо было сказать секретарше, что он тяжело болен и на работу не выйдет... Для него было совершенно невыносимо куда-то ехать и слушать чьи-то стоны и жалобы...

— ...Я в первый раз видел его таким... — задумчиво сказал главврач секретарше.

— Каким?..

— Ну, таким... возбужденным... как будто речь шла о его увольнении...

Профессор понял, что уже поздно отказываться и никакими увертками этого вызова не избежать. Поэтому, чтобы успокоить главврача, сказал:

— Так куда я должен ехать?

   - Вы думаете, я знаю?

   - Тогда это уже совсем странно, просто выходит за рамки разумного.

 

***

 

...Главврач был прав, министр с нетерпением ждал его...

Едва профессор появился в просторной, устеленной коврами, приемной, помощник министра, худощавый улыбчивый парень лет двадцати пяти, тут же сняв трубку селектора, коротко, неразборчиво доложил о его приходе министру, а затем, тут же опустив трубку, бодрым шагом провел в кабинет...

...Министр ожидал его в дальнем конце длинного светлого кабинета у огромного письменного стола.  Увидев его, быстрыми шагами подошел и пожал ему руку.

Сказав, - Очень рад видеть вас..., изящным жестом предложил сесть.

...В первый раз он лично встречался с министром - средних лет мужчиной с густыми бровями... За исключением его предшественника, за сорок пять лет врачебной практики ему ни разу не приходилось иметь дела с высшим начальством.

— Как вы себя чувствуете, профессор?.. — густым басом спросил министр и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Вы меня, наверное, не помните... — Он умолк, беспокойно глядя на профессора. — Ясное дело. Разве можно запомнить всех своих студентов.

Он, то есть министр не испытывал особых трудностей в преодолении смущения первых минут встречи. Кажется, он хорошо подготовился к этому разговору или, может, был большим мастером по заполнению подобных пауз,-ерзая в кресле, думал профессор, затем, глядя в настороженные глаза министра, его слегка запотевший лоб, попробовал угадать чрезвычайные обстоятельства, так испугавшие и встревожившие его...

— Вы были моим самым любимым преподавателем... — явно было видно, что министр никак не решается перейти к главному. — Вспоминаю ваши лекции и как будто снова переношусь в те годы...

...Разглядывая широкое узколобое лицо министра, профессор безуспешно старался вспомнить, когда, в каком году он видел его...

Его лицо вливалось в море других забытых лиц студентов, преподавателей, больных, врачей... Среди них выделялось лишь одно — маленькое, бледное лицо академика.

— Профессор... — министр, кажется, решил перейти к делу, — главврач вас, наверное, немного осведомил... — министр умолк, заглянув в глаза профессору, затем его лицо вдруг стало очень серьезным, густые брови нервно задергались. — Я вынужден был пригласить вас сюда... Эта беседа, знаете ли, носит несколько конфиденциальный характер... Дело в том, что... — министр чуть наклонился вперед и понизил голос... — сегодня в 18.30 вас во дворе вас будет ждать машина под номером 10-00... Казалось, министр задыхается от волнения, — ... эта машина доставит вас туда. К сожалению, я сам не знаю, куда вас отвезут...

Заметив удивление профессора, министр добавил:

— Вы должны знать один очень важный момент — это Его личная просьба...

Слово «Его» министр произнес с особой, очень значительной интонацией, далее, умолкнув, испытующе посмотрел на него.

— Чья — его?..

— Его ...! — министр снова умолк и посмотрел на профессора. — Наверное, речь идет о ком-то из его близких... может быть, родственнике, — добавил он. — ... Мне, честно говоря, звонил его помощник...

...Перед глазами профессора тут же встало грозное лицо Генерала, его серые, усталые глаза... И профессору показалось, как что-то вспыхнуло и угасло в правом глазу Генерала...

 

— Куда, вы сказали, подъедет машина?..

— В ваш двор... скоро... — министр посмотрел на часы. На браслете часов, казалось, тоже что-то завертелось и сверкнуло, — ...в 18.30. Сейчас только начало второго...

— Но наш двор... — начал профессор, однако, умолк, подумав, как же машина без его указаний найдет маленький дворик, затерянный в узких, полных смрада улочках?!

— Что — двор? — чтобы лучше расслышать профессора, министр, кажется, даже выдвинул челюсть.

— Как же я, говорю, машина может найти мой двор? Адрес им известен?

— Они все знают сами... — сквозь зубы проговорил министр и нажал кнопку. — Профессор, я понимаю... я все понимаю... Учитываю и ваш возраст, и состояние здоровья... Действительно, в вашем возрасте груз такой ответственности очень тяжел... Утомлять после рабочего дня такого врача, как вы, по меньшей мере, преступление... — в голосе министра появились странные интонации. — Если что-нибудь потребуется... специальный аппарат, лекарства, кровь или что-то там еще, обращайтесь прямо ко мне, — с этими словами министр почтительно протянул профессору свою визитку.

...Когда профессор вышел из министерства, снова накрапывал дождь.

Подняв воротник пальто, он сел в просторный салон министерской машины и подумал, что сны, кажется, начинают сбываться...

...Что все это могло означать?.. Кто его вызывает?.. Почему именно его?.. Куда его отвезут?.. Почему за ним приедут не в клинику, а именно домой?.. И почему не сейчас, а вечером?.. Что так взволновало министра?.. Откуда они знают, где он живет?..

Перебирая это в уме, профессор глядел в окно на посеревшие под пасмурным небом улицы и думал об академике. Где он сейчас?!

...Хоть и смутно, пробовал представить это пространство...

Расположенный между Землей и бесконечностью порог... Туманный желтоватый слой, окруживший землю прозрачной скорлупой...

...И самое главное, после академика нашелся способ спасения от этого пространства: достаточно было засыпать под утро, когда слабые лучи солнца разрушают все колдовство ночи... когда исчезают непроходимые дьявольские заросли...

Эта мысль еще с утра принесла некоторый покой его измученной душе...

Еще раз, мысленно перелистав трехтомник «Основы психиатрии», восстановил в памяти нужный абзац: «...мания преследования наблюдается в основном в связи с возрастным переутомлением и ослаблением деятельности мозга. В этих случаях комплекс преследования наиболее ярко проявляется в сновидениях больного. Это один из основных показателей старческого психоза...»

...Дома он несколько минут, не зажигая света, вглядывался в свое отражение в зеркале.

Вчерашняя усталость на лице сменилась странной бодростью... Не было мешков, нависавших под бровями и почти закрывавших глаза, разгладились обвисшие складками морщины на щеках...

...Надо найти на верхней полке шкафа новую белую сорочку, когда-то подаренную женой на день рождения - подумал он – надо как следует прогладить ее, потому что воротники всех остальных сорочек уже обтрепались от частых стирок. Надо еще почистить обувь, побриться.

...Разорвав пакет упаковки, профессор вытащил все тонкие иголочки, которыми сорочка была напичкана, как шипами, потом долго гладил ее на кухне. От нагретого под утюгом белого хлопка шел какой-то знакомый родной запах. Он наклонился, понюхал сорочку...

И понял, что это был запах савана...

 

***

 

...Спустя несколько минут профессор был уже перед величественным зданием с белыми мраморными колоннами, окруженным елями, чинарами, кустами акаций...

Все произошло почти мгновенно, как во сне. Он помнил только, как сел в черную с затемненными стеклами длинную машину, беззвучно въехавшую и остановившеюся в углу убогого двора, пропитанного запахами помойки, кишащего уличными кошками, старухами, целыми днями, просиживающими на ржавых, поломанных скамейках, клонясь каждая в одну сторону... Выглядела эта машина там, примерно, как седло на корове. В салоне машины пахло чем-то странным, наподобие анаши, и этот запах, и непроницаемое, казалось, безжизненное лицо шофера, его пластилиновые руки, какие-то улицы, которые толком не удавалось рассмотреть — так быстро они ехали. — Все это тревожило и без того измученный в последнее время мозг профессора, и он, как во время кошмарных сновидений, хотел лишь одного — вовремя проснуться...

...Едва он вышел в украшенный цветными клумбами и фонтанами двор резиденции, машина мгновенно исчезла. Уехала ли, вознеслась ли в небо или скрылась в каком-то подземном гараже — осталось для профессора загадкой...

...Любуясь резиденцией, он продолжал стоять во дворе, тишину которого нарушали лишь легкий шорох деревьев и редкие голоса птиц.

- Вот оно, это таинственное место, смысл и назначение которого так страстно мечтали разгадать и главврач, и министр... Теперь ясно, почему в таком строгом секрете держали и это место, и человека, живущего здесь... — думал профессор.

Обводя взглядом таинственный двор — ажурные скамейки, устланные мрамором дорожки, фонари по краям дорожек — профессор подумал о том, какими болезнями могут страдать обитатели этого дома.

Да, среди этой сказочной красоты, в окружении странных, похожих на восковые, цветов, фонтанов с мраморными статуями, с огромной, корона подобной верандой, совсем не трудно заболеть каким-нибудь душевным расстройством.

...Нервно перебирая пуговицы пальто, профессор чувствовал, как фонари, светящие в надвигающихся сумерках янтарным светом, зеленые кусты акации, утратившие при освещении свою естественность и казавшиеся пришедшими из какого-то сна, таинственные дорожки, исчезающие в чаще деревьев, страх одиночества, наполнявший эту неземную красоту, медленно вселяли в его душу ужас...

Профессор поднял глаза к небу... Этот загадочный двор с мраморными фонтанами, восковыми елями, казалось, отражался и в небесах... Или это ему только казалось?!

Опустив голову, он снова запрокинул ее и вгляделся внимательней... Поднимающийся ветер стремительно нагонял огромные клочья туч, скрывших картину, только что увиденную или померещившуюся профессору.

Потом долго он пытался вспомнить небо над своим двором, но не смог. Как будто над ним никогда и не было никакого неба. А здесь и небо было странным. Тут в памяти профессора невесть откуда всплыла строчка из Конституции: «...воздушное пространство страны также является ее достоянием и принадлежит только ей...»

Помнится, он прочитал эту забавную статью Конституции покойной жене. Как это, спрашивается, небо может принадлежать какой-либо стране?..

А облака, проплывающие по этому пространству и через несколько часов оказывающиеся уже совсем далеко?!  Кому принадлежат они?.. Какое отношение может иметь небо к территории, а территория — к небу?.. И как можно делить его?!

Но теперь профессору стало стыдно за свои глупые сомнения.   

 Воистину - небо очень тесно связано с территорией... — решил он. — Просто это положение в Конституции было сформулировано неточно: наверное, не небо принадлежит территории, а территория - небу...

- Однако самое странное - рассуждал профессор так, словно пересказывал кому-то увиденное, - были двое вооруженных часовых в черных беретах, стоящие у дверей с затемненными окнами. Ни разу даже не взглянув на него, они неподвижно, как статуи, стояли, глядя друг на друга. И вокруг не было ни души. Так перед кем же эти солдаты стоят в таких напряженных позах?.. Может быть, это из-за него?.. Было ощущение, что ни в доме, ни вокруг, нет ни одной души. Как будто его обитатели, получив какое-то срочное сообщение, поспешно собрались и навсегда покинули эти места.

Снова вспомнив черную машину и ее безмолвного шофера, профессор медленно поднялся по мраморным ступенькам.

Белый мраморный пол вестибюля ярко блестел в лучах множества ламп. Это профессор увидел из-за огромных стеклянных дверей, ведущих на первый этаж.

Не входя в резиденцию, он посмотрел на розовощеких часовых, уставившихся друг на друга, намереваясь что-то сказать им...

Но те словно не замечали его, глаза их какими-то прозрачными невидимыми нитями были привязаны друг к другу.

...Гулко стуча стоптанными ботинками по мрамору пола, он осторожно прошел в середину вестибюля, поправив на носу очки, рассмотрел белые колонны, с четырех сторон поддерживающие потолок, такие же белые мраморные ступеньки, с двух сторон вестибюля ведущие на второй этаж, огромную стеклянную веранду, поблескивающие сквозь ее стекло огни города и далее, за городом — бездонную, бескрайнюю темноту моря...

— Профессор Вейсов?!

...Откуда-то справа открылась дверь, из нее вышел молодой полный мужчина и бодрым шагом направился к нему.

— Да... — почему-то виноватым голосом ответил профессор.

Молодой человек подошел к профессору, обратив к нему розовое лицо, показал на бесчисленные обитые бархатом кресла, выстроившиеся вдоль стен вестибюля:

— Извините за опоздание и за то, что не смог встретить вас. Прошу, вас, садитесь. Я сейчас доложу о вашем приходе...

На лице его было какое-то неприятное выражение презрения, смешанного с откровенной иронией.

...Осторожно, чтобы не поскользнуться на блестящем полу, профессор, прошагав, сел в одно из кресел.

Молодой человек скрылся в той же двери, из которой появился. Оттуда иногда доносились разные звонки, звуки переговоров по селектору.

Профессор, оглядев вестибюль, с его места казавшийся еще величественней, понял одно... ...Этот безлюдный, холодный дворец, прозрачный вестибюль – чем-то напоминали видения в его снах…

«А что, если бы сейчас из-за этой белой колонны появился человек в серой клетчатой куртке, темно-вишневых ботинках на высоких каблуках… Тогда, очевидно, навсегда бы разрушились чары таинственного дворца и кошмарных снов», - подумал профессор и, представив себе воочию эту картину, съежился.

И опять задумался о маленьком академике... Кажется, даже ненадолго задремал. Потому что откуда-то вдруг послышалось, как, скрежеща колесами о рельсы, поворачивает трамвай... Профессор вздрогнул и огляделся.

 

...Стемнело... Дверь, за которой скрылся юноша, идущий с бодрой походкой, по-прежнему была закрыта...

Профессор посмотрел на часы. Он уже сорок минут находился в резиденции.

- Что же теперь делать?! — с внезапно нахлынувшей на него тоской подумал он - Чего ждать, сидя, как глупый жертвенный баран в этом огромном вестибюле, ощущая невыносимую боль в глазах от острых лучей яркого света, вонзающихся в без того утомленный мозг?! Ждать, пока о нем вспомнят?!. Кто?!.

- Надо было, — подумал он, — все-таки спросить об этом у того парня. Встревожено забилось сердце, вспомнился звук трамвая, услышанный сквозь дремоту...

Опять этот трамвай... Он настигал профессора, где бы он ни находился...

- Что же это за проклятье, что за наваждение!? — думал профессор. — В чем он провинился?! Почему ему не дают спокойно дожить остаток  жизни? То были сны, а теперь этот странный вызов наяву...

...Поставив на пол тяжелый портфель, набитый инструментами, он поднялся, заложил руки за спину и стал прохаживаться по залу. Массируя грудь, скованную тисками нервного напряжения, раздумывал, кому понадобилось в такой секретности, словно преступника, срочно привозить его сюда, а потом посреди огромного зала, залитого слепящим светом, позабыть о нем, как о чем-то совсем ничтожном?

  - Или -  От внезапно пришедшей ему в голову мысли профессор в ужасе замер...

- Может быть, Генерал вообще не в курсе этого секретного вызова?!. Может, все это нужно кому-то для каких-то темных целей?

...Холодный пот прошиб профессора... Ему представился Генерал, лежащий в крови в одной из ярко освещенных, завешанных коврами комнат на втором этаже...

...Вытерев платком вспотевший лоб, он опять припомнил свой давешний пассаж о старческом психозе...

 ...Все от усталости и слабости... – подумал он. Завтра же надо будет на несколько дней отпроситься у главврача и побыть дома, сходить на рынок, купить успокоительных трав, заваривать их и пить днем и вечером.

Профессор вытащил из жилетного кармана часы, нажал на кнопку. Было без пятнадцати восемь...

- Нет, ну это уже слишком... — подумал профессор и, взяв портфель, решительно направился к выходу...

Но потом на миг задержался, подойдя к той самой двери, несколько раз подергал ручку, но дверь не открылась... Тогда он кончиками пальцев осторожно постучал. Снова никто не отозвался...  Профессор, поправив очки, решительно зашагал к выходу, открыл дверь и вышел во двор... Часовые все также стояли, не шелохнувшись... Он хотел у них что-то спросить, но, затем, передумав, спустился по мраморным ступенькам вниз.

...Погода вдруг изменилась. Казалось, и двор уже не тот, что был прежде... Деревья, до этого тихо шелестевшие листьями, сейчас раскачивались из стороны в сторону, голодным волком выл ветер, двор резиденции был охвачен каким-то непонятным  гулом, струи фонтанов, подхваченные ветром, страшным водоворотом возносились куда-то ввысь... Профессор долго стоял в задумчивости на этом месте  между мраморными ступеньками резиденции и воющим, ветреным, темным двором... И вдруг ему показалось, что кто-то откуда-то тайком наблюдает за ним...

Ему стало совсем не по себе... Расстегнув пальто, он достал из жилетного кармана серебряные часы, открыл крышку...

...Уже восемь.

- Довольно -  подумал он. С меня хватит. Быстрыми шагами спустился во двор, прошел мимо извивающихся под порывами ветра струй фонтанов, кустов акации, утративших былую величавость и беспорядочно переплетавшихся ветвями, мимо деревьев, напоминающих сборище уродливых ведьм, и направился к дороге... Дорога, ведущая к выходу, была в некотором отдалении. По краям в ряд стояли фонари в человеческий рост со странными, похожими на шапки, плафонами.

Профессор шел, придерживая рукой слетавшую под порывами ветра шляпу.

...Сыпал мелкий снег…

...Дорога все более сужалась... Впереди уже не было видно никаких фонарей и отсюда казалось, что где-то у края чащи дорога оканчивается черной пропастью...

...Профессор остановился, обернулся назад.

Он прошел уже порядочное расстояния. На втором этаже резиденции в нескольких комнатах горел свет... Генерал находился в одной из этих комнат…

Вдруг вспомнились испуганное, бледное лицо главврача, беспокойные глазки министра...

Завтра с самого утра телефон опять затрезвонит. Главврач и министр, перебивая друг друга, будут допрашивать его. А он сможет только сказать: «... Знаете, господин министр, я полтора часа прождал там, на первом этаже. Но никто меня не вызвал, я и ушел...»

И в ушах его загудел бас министра:

— Вы должны были ждать. Хоть до самого утра. Ведь речь шла о Самом... Вы хоть представляете, где и кого вы ждали?!  Да и что значат два часа?!.

— Оставьте меня в покое! — ответит криком он. — Вы сказали — езжай, я и поехал. Проторчал там два часа. И не знаю, что я мог еще сделать. Если вы так беспокоитесь, езжайте сами или пошлите кого-нибудь другого...

И тогда гримаса беспомощности исказит лицо министра. Он растерянно произнесет:

— Ведь... — и, не сказав больше ни слова, с уважением проводит его.

Зато потом это отзовется на работе клиники. Обязательно будет дефицит лекарств, инструментов, по каким-то «объективным» причинам начнут месяцами задерживать зарплату. Перед глазами возникли полубольные лица старых врачей клиники...

Так думал профессор, шагая, по темной, неосвещенной части дороги...

...Где-то над самым ухом закричала сова... Профессор шел, слушая ее крики, и перед глазами предстала его маленькая квартира, тень неведомого Нечто, блуждающая по стенам, и мягкой могилой ожидающая его постель...

Куда же он спешит?! В то страшное место — частью уже оторвавшееся от земли, в свой шаткий, походивший на разбитый мостик, дом, в камеру смертников, где сны кошмарным туманом унесут его душу туда, откуда нет пути возврата. От этой мысли профессор замер и долго стоял посреди темной дороги...

На одном ее конце сияла огнями величественная резиденция, другой — вел к его кошмарным снам...

Вчерашний сон, в котором догнавший его у самых дверей квартиры Соглядатай опустил на его плечо свою тяжелую руку, вновь вызвал в теле отвратительный озноб...

После недолгих раздумий, решив, что чем позже вернется домой, тем будет лучше, профессор поднял воротник пальто, повернул и быстрыми шагами направился к резиденции. Не такое уж это простое дело — каждую ночь дожидаться рассвета.

...За освещенным окном на втором этаже он увидел чью-то тень. Подойдя ближе, уловил движение занавески на этом окне. Или это ему показалось?.. Но почему ему должно мерещиться такое?.. Должен же быть хоть один человек в этом огромном, залитом светом дворце, в этой крепости с широко распахнутыми дверями?..

Значит, теперь он должен дойти до резиденции, войти в вестибюль, сесть в одно из обитых бархатом кресел и дожидаться приглашения Генерала или еще кого-то - этого профессор не знал.

И неважно, сколько придется ждать. Здесь все таинственно и страшно, а там — туманно и опасно...

Уже у самого входа в резиденцию профессор подумал, а может быт, все именно так и должно, быть?! Может, эта грозная тишина — привычная картина для резиденции?..

- Все возможно... -  нервно подумал профессор, ускоряя шаг.

...В вестибюле половина ламп на потолке уже была погашена...

Интересно, свет погасили после его ухода или это последствия урагана, бушующего за окном?!

 - Как бы там ни было, это не предвещает ничего хорошего... — решил профессор. - Безлюдная резиденция, задержка приема у Генерала, погашенные лампы — все это что-то напоминало, но что - он не знал.

- А напоминает все это начало очень плохого, опасного конца... — думал профессор, садясь в кресло с красной обивкой, стоящее у самого входа. Он достал из портфеля трубку и, набивая ее табаком, почувствовал непонятную дрожь...

- Предположим, Генерал занят... Может, говорит по телефону с главой какого-то государства... — думал профессор, оглядывая вестибюль. — В резиденции, как и в самом Генерале, есть нечто непостижимое, потаенное...

Ему почему-то вспомнился странный случай, который произошел лет десять–пятнадцать назад на похоронах одного известного композитора...

...Генерал в окружении своей свиты стоял несколько впереди, спиной к остальным, и вдруг, не оглядываясь, один из тысяч людей каким-то образом прочел именно его мысли... Прикоснувшись к затылку, внезапно обернулся и острым волчьим взглядом взглянул ему прямо в глаза...

...При воспоминании об этом неожиданном повороте головы, грозном, таящем опасность взгляде по телу профессора прошел легкий озноб...

...Тогда, помнится, на похоронах ему вдруг почему-то вспомнился прочитанный несколько месяцев назад рассказ, где на такой же печальной   церемонии выстрелом в спину был убит человек... Помнится, профессор удивился этим мыслям, почему, глядя на возвышающегося над своим окружением Генерала, его аккуратно расчесанный затылок, оттененный белым накрахмаленным воротничком, выглядывающим из-под пиджака, почему он  в этот миг  подумал, что кто-то из присутствующих, а, может быт, и он сам представляют этот аккуратно выбритый затылок раздробленным пулей? В самом деле, почему? Вот вопрос!

В тот миг Генерал какими-то неведомыми волнами, как волосы, взметнувшимися на затылке от порыва ветра, поймал эту его мысль и, неожиданно оглянувшись, несколько мгновений глядел прямо в лицо профессору своими серыми глазами, в глубине которых таилась опасность... Профессор помнил, как внезапная слабость парализовала его ноги, тело покрылось холодным потом, и он постарался спрятаться в толпе...

Очевидно, и Генерал почувствовал, что эта внезапная опасность — ни что иное как случайно залетевшая в его нездоровую голову глупая, шальная, мысль. Увидев лицо профессора, он отвернулся, и принял прежнюю спокойную позу, опустив руки. Но, произнося надгробное слово о покойном, не забыл упомянуть и о ней...

Профессор и сейчас в мельчайших подробностях помнил эти слова...

Некоторые политически безграмотные люди... — говорил Генерал, глядя прямо в лицо профессору... — или просто бездельники присвоили себе право рассуждать о моей дальнейшей судьбе. И хотя они ни на что не способны, но думают только об этом. Они есть и здесь, среди вас. Так пусть же они знают: меня пулей не убить!..»

И профессор отчетливо увидел, как, произнося последние слова с возвышения, где был установлен микрофон, Генерал пригрозил пальцем именно ему...

 «Меня невозможно уничтожить физически!..» — профессор снова услышал голос Генерала.

Эти слова до сих пор звучали в его ушах и голове. Помнится, он потом долго искал в книгах хоть что-нибудь о способности человека затылком или просто спиной прочитать чью-то мысль в тысячной толпе, но так и не смог найти объяснения этому поразительному явлению...

...От порывов ветра выходившая на балкон стеклянная стена вестибюля дрожала и гудела... Где-то наверху, на втором этаже, кажется, скрипнула дверь и от одной новой мысли, вдруг пришедшей в голову, у профессора пересохло во рту...  Он вспомнил, что, по слухам, Генерал, отличающийся потрясающим чутьем и памятью, после ряда неудавшихся покушений на него, стал подозревать всех и вся, устраивая массу проверок даже самым близким людям... Так разве мог Генерал забыть то самое опасное мгновение?..

 Нет, это уже слишком... — раздраженно подумал профессор.

 Часы показывали половину девятого...

А может, думал профессор, попыхивая трубкой, Генерал заснул, и никто не решается его разбудить?!

Ему представился Генерал, спокойно спящий на белой атласной постели. А он, как чиновник-лизоблюд сидит с портфелем на коленях и ждет высочайшего приглашения...

...Наконец тяжелая медная ручка на двери в правом конце вестибюля скрипнула, дверь открылась. Тот же бодрый молодой человек быстрым шагом направился к нему.

Отложив портфель, профессор поднялся.

— Профессор, тысячу извинений, у господина Генерала вдруг возникло незапланированное на сегодня неотложное дело, и вас заставили столько прождать... — говорил молодой человек, ведя профессора к лестнице в левой части вестибюля — ...и предупредить вас не было возможности...

Поднявшись по лестнице, они пошли по длинному, выложенному мрамором коридору...

Это было угрюмое полутемное место без единой двери, напоминающее туннель. Лишь падающий из полуоткрытой двери в самом конце коридора свет несколько смягчал ощущение этого мрачного колдовства...

Онемевшие от напряжения ноги дрожали, профессор еле передвигал их. По мере приближения к двери оттуда вся явственней слышался звук телевизора...

— Будь решительней, дорогой... — слышал профессор, — ... было бы лучше, если б ты тогда поднялся ко мне, чем так мучить себя сомнениями. Ведь ты умный... ты мудрый... Ведь рано или поздно ты бы все равно пришел...

...Профессор приближался вслед за бодрым молодым человеком к комнате, откуда доносились эти слова. Не было никакой возможности остановиться, повернуть обратно, спуститься по лестнице и прочь бежать из этой заколдованной резиденции...  Но его ноги не слушались, они стремительно тащили его, как важный груз, вперед, к этой полуоткрытой двери...

— ...Да и куда ты от меня убежишь?.. Где ты затаишься?.. Подойди ближе... ближе...

...Дошли до конца коридора.

Профессор, приостановил шаг, и, увидев в приоткрытую дверь край телевизора, перевел дыхание. За дверью виднелась узкая полоска освещенного входа... Ореховый паркет на полу напомнил профессору годы молодости, восхитительные залы Эрмитажа...

...Сопровождающий его молодой человек почему-то не решился сразу войти. На мгновение замер, как пантера в засаде, словно изучая комнату, затем осторожно постучал в дверь.

— Пожалуйста, входите... — послышался голос изнутри.

Сначала профессору показалось, что это опять говорят по телевизору, но когда тот же голос произнес: «Входите, профессор...», сердце его забилось сильней, он шагнул вперед, тихонько приоткрыл дверь и обмер...

...В середине ярко освещенного просторного кабинета лицом к двери в кресле с высокой спинкой сидел сам Генерал...

...Одетый в длинный шелковый халат в черную полоску, Генерал сидел, закинув ногу на ногу, и грозно глядел на него...

— Добрый вечер... — сказал профессор и замолк.

— Добрый вечер... — Генерал поднялся, большими шагами подошел к профессору, пожал руку и указал на диван напротив кресла.

Ладонь Генерала была теплой и сухой.

...От напряжения или вконец измотанных нервов, профессору почудилось, что теплая ладонь сжала ему не руку, а все тело.

Бодрый вид Генерала, ясный взгляд, вполне спокойное, здоровое выражение лица жирной чертой перечеркивали предположение, что он чем-то болен.

Тот проворный юноша, проводив его, исчез. В комнате были только они.

Глядя на полосатый халат Генерала, профессор вдруг почему-то подумал, а что он мог делать здесь до его прихода?..

- Знаю, вы устали. Я заставил вас ждать. Простите.

— Я... — начал профессор и почувствовал, что язык пересох и не двигается во рту, — если можно, воды...

Генерал понимающе улыбнулся и встал. Довольный состоянием профессора, он подошел к письменному столу, нажал какую-то кнопку, и ясный голос отчетливо произнес:

— Слушаю, господин Генерал...

— Принесите воды.

Потом выключил телевизор, снова сел в кресло и все с той же улыбкой молча смотрел на профессора.

То ли от ощущения, что Генерал разглядывает его, как новую забавную игрушку, то ли от нахождения в непосредственной близости от этого загадочного, легендарного человека, профессору показалось, что стакан воды несли ему слишком долго.

...Воду принес молодой человек, очень похожий на того, пластилинового водителя. С подносом в руках он остановился перед профессором, подал ему стакан и с бесстрастным лицом ждал, пока профессор пил.

Когда профессор напился, Генерал еще долго смотрел на него, но теперь уже не улыбался. Словно, глядя на профессора, прикидывал, что из него можно слепить.

— Я... господин Генерал, давно пришел... — хриплым голосом проговорил профессор, чтобы нарушить тишину, и заерзал на месте.

— Знаю, знаю. У вас очень сложная работа…

            Было ли это под влиянием серого взгляда Генерала или еще почему-либо — профессор не понял, но в памяти вдруг стали всплывать все ошибки и провинности, допущенные им за долгие годы, и от этого совершено неуместного раскаяния профессор вдруг почувствовал отвращение к себе. Затем вдруг откуда-то возникли и угрызения совести и сжали в тоске сердце. Профессор чувствовал, что не знает, куда девать беспокойно двигающиеся руки.

— Вы, наверное, были заняты...

— Да, занят... — с улыбкой ответил Генерал.

Улыбка эта была странной. Улыбался лишь один уголок рта. Словно пускать в действие другую часть губ Генерал считал излишним.

— Раздевайтесь. Чувствуйте себя свободно.

...Профессор снял пальто, шляпу, сложил их в уголке дивана, поправил рукой растрепавшиеся волосы, сел и оказался прямо напротив серых глаз.

- Видно, эти глаза его не забыли... — профессор снова с бьющимся сердцем вспомнил те давнишние похороны и грозящий ему перст.

— То, что вы делаете, поистине можно назвать чудом... — сказал Генерал и почему-то замолчал.

— ...Я обычный врач... — от напряжения опять начали дрожать руки. Профессор сложил их и зажал между коленями. — И пока не сделал ничего необычного, — пробормотал он, сердясь на себя за эту студенчески неуклюжую позу.

— Излишняя скромность тоже ни к чему, профессор...

Кажется, Генералу не понравилось, что он отказывается от совершаемых им чудесных исцелений... — мелькнуло в голове профессора.

— Речь идет не о ваших солидных научных трудах. Я не их называю чудесами. — Лицо Генерала словно изменилось. — Я имею в виду огромную ежедневную работу, которую вы ведете в клинике...

Профессору снова вспомнился академик... Если и было в его жизни какое-то чудо, так это смерть академика...

И вдруг ему стало совсем не по себе... А что если Генерал имеет в виду смерть академика?.. Может быть, таким же чудесным образом, как на похоронах, Генерал прочитал его мысли и теперь знает обо всем, что происходило с ним в последние дни?!

— ...Вы совершаете, что- то невероятное, профессор. Найти какие-то невидимые, тайные клетки в мозгу человека, воздействовать на них в нужном направлении — это воистину волшебство...

 

...Очевидно, Генерал говорит о наркоманах, которых он излечивал в последние годы. Об этом много писали в газетах.

- Популярность имеет свои неудобства, — подумал профессор, — надо было гнать в шею этих журналистов, которые, как мухи, облепили клинику...

Как это он дался в руки этих охотников за сенсациями?..

Но с другой стороны, и академик обратился к нему благодаря этим его способностям. Видно, и он читал эти статьи.

...Перед его глазами всплыло взволнованное лицо академика, его маленькие глазки...

— Профессор, я знаю... Я все знаю, — торопливо говорил он...

Но откуда же ему, нашедшему пути к самым потаенным клеткам мозга, умевшему блокировать, отключать больные участки, знать, чем это открытие обернется, к каким опасным поворотам приведет его?!

— ...Более всего меня поразила ваша последняя манипуляция, когда вы в течение одного сеанса смогли излечить девушку, у которой от испуга парализовало ноги, как вы смогли отключить эти пораженные страхом участки мозга... — говорил Генерал.

...Профессор слушал мягкий голос Генерала, и безуспешно пытался представить себе, куда может повернуть это опасное предисловие.

Но, генерал уже не смотрел на профессора, он умолк в глубоком раздумье.

Выглядел он гораздо моложе и бодрей, чем на массе портретов, фотографиях в газетах и календарях.

- Или он, действительно, помолодел?! — думал профессор, внимательно вглядываясь в розовые щеки Генерала, его серые глаза, в которых мелькало странное тепло...

— Я очень рад нашему знакомству. Если не ошибаюсь, мы с вами ровесники. Не так ли?..

— Может быть... — растерянно пожал плечами профессор, и подумал, какое это имеет значение?!

Но тут же посмотрел на Генерала, чтобы проверить реакцию на свой, прозвучавший довольно безразлично и мало почтительно, ответ.

Но реакции никакой не последовало. Генералу, судя по всему, было совершенно все равно, что какой-то там профессор не знает, сколько ему лет, более того, ему это даже понравилось.

Генерал бросил на профессора долгий взгляд и неожиданно спросил:

— Профессор, вы играете в нарды?

— В нарды?.. — профессору показалось, что он ослышался. — Нет, не играю, — ответил он и испугался. Причем он и сам не понял причины этого испуга...

— Значит, в нарды вы не играете... — задумчиво проговорил Генерал, постукивая кончиками пальцев по подлокотнику кресла.

...Сердце профессора, в который раз тоскливо сжалось.

...Что все это значит?.. Чего хочет от него этот человек с бодрым лицом, здоровыми глазами? Может быть, он... — тут мысли профессора опять смешались. Может быть, он, сам того не зная, куплен этим величественным, загадочным дворцом, и стал придворным врачом, личным врачом Генерала, в чьи обязанности входит развлекать Генерала, выслушивать его рассуждения?!

— А как насчет шахмат? — снова спросил Генерал, ласково глядя на профессора.

— И в шахматы не играю... — ответил профессор, чувствуя, как дрожь охватывает его.

— Это не так уж и важно, профессор... — медленно проговорил Генерал. — Просто я хотел что-нибудь сделать вместе с вами, посмотреть, что из этого получится...

Генерал с улыбкой взглянул на профессора, потом вдруг подошел к окну, чуть отодвинул занавеску, посмотрел во двор.

...Гул двора тут же ворвался в светлый, роскошный кабинет Генерала, подняв там бурю...

— Как резко изменилась погода... — проговорил Генерал, а потом, обернувшись, спросил: — Профессор, а с какими еще участками мозга вам доводилось работать?.. Речь, разумеется, идет о больных участках. Страх, наркомания, что еще?!

— Еще?! — задумчиво переспросил профессор. — Комплекс неполноценности... различного рода маниакальные состояния, тяжелые депрессии, мания преследования...

...И тут же вспомнил о своем преследователе в серой куртке... Он с большим удовольствием прожил бы до конца жизни со своим комплексом преследования, если б этот парень в серой куртке был бы ничем иным, как сновидением и проявлением психического расстройства... Но он был чем-то большим и пугающе неизвестным.

— А если человек каждую ночь во сне оказывается в одном и том же месте, и никак не может избавиться от этого сна...

...Сердце профессора оборвалось. Лицо Генерала было по-прежнему спокойным и добрым.

— Какой сон вы имеете в виду?

— Я сейчас говорю о себе... — Генерал облокотился на спинку кресла, кажется, от него не укрылось замешательство профессора. — Речь идет обо мне, о моих снах...

— Да, я понимаю... — заплетающимся языком проговорил профессор.

— Знаете, последние месяцы, можно сказать, я вижу один и тот же сон. И самое странное, что я, человек, который обычно спал  не больше шести часов, сейчас постоянно хочу спать...

Слушая Генерала, профессор подумал, что, если тот сейчас заговорит о трамвайной остановке, он сойдет с ума...

— А что вам снится?..

— Что снится?.. — вопрос несколько смутил Генерала. — А вам чем-то поможет рассказ о моем сне?

— Конечно...

— Скажу вам, что я не вижу ничего необычного. Постоянно снится нечто, похожее на Мавзолей...

Профессор почувствовал себя спокойней.

— Во всяком случае, это не так уж и безосновательно...

— Что?..

— Мавзолей, о котором вы говорите, в определенном смысле - постоянное желание сна. Но почему именно Мавзолей?.. Было бы неплохо, если мы постарались уточнить это... — уверенней заговорил он, не находя никакой связи между Мавзолеем и собственными снами.

...Странная тень промелькнула на лице Генерала... Он обогнул кресло, сел, упершись локтями в колени, посмотрел прямо в глаза профессору.

В его взгляде от прежней доброты не осталось и следа. Сейчас в глубине его глаз сверкали грозные молнии.

У профессора закружилась голова, наваливалась сонливость...

— А вы можете вспомнить что-нибудь, связанное с этим Мавзолеем?.. — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Такое бывает с людьми страстными, чрезвычайно эмоциональными. В отдельных случаях это может быть вызвано стрессом, расстройством нервной системы от сильного перенапряжения... — профессор откинулся на спинку дивана, чтобы быть подальше от глаз Генерала.

— А как быть, если подобное состояние возникло вне стресса и перенапряжения?..

— Тогда... — профессор пожевал кончики усов, — ...тогда это состояние, я имею в виду беспокоящий вас сон, может быть, скорее всего, результатом работы подсознательной памяти или ее пробуждением... Человеку совершенно неизвестно, что хранит его подсознание. Иногда случайное слово или происшествие могут возбудить самые дальние участки подсознательной памяти.

— Например...

— Например?! — профессор задумался. — Например, какая-то мелодия или даже аромат, который вы чувствовали в тяжелую минуту в глубоком детстве, может через много лет пробудить в вас эту боль. Как скажем, боль, испытанная вами когда-то...  Речь, конечно, идет о давно позабытой душевной боли, затаившийся в вашем подсознании Боли уже давно нет. Но вдруг услышанная мелодия или аромат могут вновь пробудить ее.

...Генерал отвел взгляд от профессора и погрузился в глубокую задумчивость, затем вдруг серые глаза снова вонзились в него. Генерал смотрел молча, и оттого казалось, что глубина его глаз становится все темней... Затем, скользнув по лицу, взгляд сконцентрировался и устремился куда-то в самую глубину глаз профессора.

...Профессору казалось, что лицо Генерала стремительно приближается к нему... Или его, прижимающего к груди тяжелый портфель с инструментами, как магнит железо, притягивают к себе эти глаза?!

...И в их серой бездонности профессор в одно мгновение забыл обо всем... ему привиделись когда-то, где-то, может быть, во снах, увиденные краски...

— ...Никому об этом не говори, никому... иначе...

— Обещаю... — пробормотал профессор, еле ворочая онемевшим языком.

...Генерал по-прежнему сидел, закинув ногу за ногу, и спокойно смотрел на профессора:

— Профессор... — начал он и вдруг остановился, замолчал, кажется, тщательно взвешивая то, что собирался сказать. — Дело в том, что я много думал об этом... Но абсолютно ничего, связанного с Мавзолеем, вспомнить не смог. Я был во многих странах. Но нигде не видел такого Мавзолея... Да и предположим, что где-то я видел его, так что же мне теперь до конца жизни мучится этим во сне?!

Профессор чувствовал, что по мере движения и продолжения разговора, Генерал старается вызвать в себе какое-то странное раздражение.

— В последние несколько дней мне не дает покоя совершенно вздорная, глупая мысль, мне кажется, что я... — Генерал снова на миг замолк.  — Одним словом, я чувствую себя очень плохо... — закончил он, выдохнув.

Казалось, ему трудно было говорить.

— Но внешне вы выглядите вполне здоровым... — сказал профессор.

— То есть?..

— То есть гораздо бодрее, чем раньше...

Что-то в этих словах профессора насторожило Генерала.

— Что вы имеете в виду, говоря — раньше?..

И снова профессор почувствовал озноб. И что потянуло его за язык ляпнуть эту глупость?..

— Я имею в виду первые дни вашего возвращения в город. Тогда, казалось, что-то гнетет вас, или на вас так подействовали те события?!.

— Возможно... — проговорил Генерал, и видно было, что он старается поскорее уйти от этого разговора.  — Но зря вы, профессор, внешний вид стараетесь связать с внутренним состоянием...

— Возможно... — согласился профессор. - Действительно, какое отношение внешний вид имеет к душевному состоянию?!

— Но я чувствовал, что сам не смогу избавиться от этого. Может быть, и смог бы, но для этого потребуется много времени. А у меня, вы знаете, нет времени...

Генерал говорил о себе так, словно речь шла о совершенно постороннем человеке, и это тоже было странно.

— Господин Генерал, прежде всего, я должен знать содержание сна, о котором вы упомянули, — профессор взглянул в глаза Генералу, в которых начали сверкать искры гнева, смешанного с подозрением и, пожав плечами, закончил: — Другого пути просто-напросто нет, иначе я не смогу ничего сказать.

...Генерал молчал, мерно дыша, и смотрел на профессора, так, словно впервые увидел его, встал, вышел в соседнюю комнату, очень скоро вернулся оттуда с небольшим хрустальным графинчиком и парой серебряных рюмок, расставил принесенное на столе и, разлив золотистую жидкость по рюмкам, взял одну из них, другую — протянул профессору:

— А как насчет виски, пьете?.. — спросил он и, не дожидаясь ответа, медленными глотками, отпил сам.

Профессор поднес рюмку ко рту, вдохнул аромат, и с трудом сделал два глотка.

— Содержание сна... — произнес Генерал и погрузился в задумчивость, затем вдруг, будто вспомнив что-то, спросил: — Профессор, а вам удается во всех деталях запомнить содержание своих снов?..

— Полностью, конечно нет, но что-то удается сохранить в памяти.

— Странно... А я не могу запомнить ни одного сна. Помню только, что каждый раз оказываюсь в одном и том же месте, в том самом Мавзолее. Бывает, что с группой людей, а бывает — один... Но дело не в этом, профессор... С тех пор, как мне стал сниться этот Мавзолей, я постоянно хочу спать. Но вы же понимаете, я не имею права находиться в таком состоянии. Что-то во мне с каждым днем меняется... я, будто, слабею...

— Но почему это состояние вас так пугает?.. — в профессоре вдруг откуда-то пробудилась смелость. — Предположим, вас мучает желание спать. Но ведь это может быть результатом обычного переутомления.

— Пусть это переутомление, но что тогда означает этот мавзолей, который строится из ночи в ночь, из одного сна в другой?

— Гм... — задумался профессор.

Вот тут-то она и появилась это удивительная связь между их снами...

 - Что же она означает?.. — думал профессор, поглаживая усы.

— Так... — проговорил он и внимательно посмотрел на Генерала.

Генерал вовсе не был похож на слабеющего человека.

— Вы сказали, что слабеете? А в чем это проявляется?..

Лицо Генерала помрачнело. Профессору даже показалось, что Генерал на мгновение пожалел, что затеял все это.

— Думаю, это не имеет большого значения. Или проявления моей слабости играют важную роль?.. — медленно спросил Генерал, явно раздражаясь настойчивыми вопросами профессора...

...Действительно, это, может быть и не обязательно, — подумал профессор, глядя на руки генерала, мирно покоящиеся на подлокотниках кресла.

...А буря за окном разыгрывалась все сильней. Слыша, как гудят стекла окон, профессор подумал, как же он среди ночи пойдет домой в такую погоду?!

От воя ветра горло перехватывал спазм. Он ощутил себя запертым в узком коридоре, на обоих концах которого его ожидали смерть, страх и ужас...

— Профессор, мне, кажется, пора перейти к реальному разговору, — сказал Генерал, сложив руки на груди. — Я объяснил вам ситуацию. Чем конкретно вы можете мне помочь?..

— Чтобы я мог оказать вам конкретную помощь, вы должны быть со мной совершенно откровенны, господин Генерал. Если вы не можете вспомнить снов, то хотя бы расскажите о своих ощущениях...

При этих словах профессору снова вспомнился министр здравоохранения, его круглое лицо, горящее жаждой услужить...

— Но что я вам должен рассказать?.. — Генерал, не меняя позы, смотрел на профессора.

— Вы напрасно нервничаете. Если вы ждете от меня помощи, то и сами должны что-нибудь сделать для этого.

— Что я должен сделать?..

Генерал уже не скрывал своего раздражения.

— Вы должны рассказать мне о своем душевном состоянии, о своих чувствах... Иначе я буду бессилен помочь вам…

— О чем, например?.. О ком я думаю, какие собираюсь принять решения, да?.. Вы это хотите узнать?..

— Господин Генерал, боюсь, я ничем не смогу вам быть полезным...

И снова сердце профессора отчаянно забилось... Он, прищурив глаза, смотрел на Генерала, который, кажется, и сам точно не знал, чего хочет. «Если вы не хотите говорить об этом, зачем тогда вызвали меня», — хотел сказать он, но вовремя промолчал. Глубоко вздохнув, снял очки, потер глаза. Сердце вроде бы успокоилось...

...Остается только одно — каким-нибудь образом выбраться из этой невероятной ситуации...

От нервного напряжения и многодневной усталости у него начало темнеть в глазах. Кажется, поднималось давление... Профессор, надев очки, снова посмотрел на Генерала, который, откинувшись в кресле, со спокойствием властителя наблюдал за ним, и подумал, что Генерала, наверное, вывела из себя собственная давешняя грустная искренность, он жалеет о том, что так расслабился.

— Господин Генерал, возможно, для вас это трудно, но поймите, я должен все знать о вас...

...Брови Генерала взлетели. Он, видно, не предполагал такого поворота в разговоре.

— В противном случае я бессилен... – закончил профессор.

...К прежнему выражению холодности на лице Генерала примешалась еще и странная ирония.

...Профессор почувствовал, что терпение его лопнуло.

— Позвольте мне уйти... — сказал он, поднимаясь.

Генерал молчал, его спокойные глаза наблюдали за профессором. И невозможно было понять — нервничает он или сохраняет спокойствие.

Профессор безуспешно пытался понять - согласен Генерал на его уход или нет. Переминаясь с ноги на ногу, он медленно надел пальто, шапку, взял портфель.

— До свидания, господин Генерал... — сказал он и, не дожидаясь ответа, под холодными взглядами Генерала направился к двери, открыл ее, вышел в коридор, сделал несколько шагов, но тут его остановил властный голос Генерала:

— Профессор!..

***

 

...Из коридора доносились звонки телефона.

...Профессор проснулся, хотел поднять голову, но не смог шевельнуть шеей... Казалось, голова набита тяжелыми булыжниками...

Он долго лежал, слушая звонки не унимающегося телефона.

- Наверное, это главврач... — раздраженно подумал он.

 Телефон так же беспрерывно звонил и вчера, когда глубокой ночью он, с гудящими от усталости ногами с трудом поднявшись по ступенькам, открывал дверь...

...Звякнув еще несколько раз, телефон, наконец, умолк.

Профессор провел сухим языком по пересохшему нёбу, потер затекшую шею... Наверное, подумал он, я простудился вчера, когда блуждал по ветреному двору резиденции... Потом попытался вспомнить, что же ему снилось, когда он на рассвете лег в постель и заснул, но вместо снов видел глядящие на него из угла серые глаза...

Дрожа от озноба, он вспомнил вчерашний вечер, невероятные кусты акации, застывшие, как во сне, сосны, грандиозную величественность резиденции, грозные глаза Генерала, в которых играли тысячи красок... Беспомощный голос, не соответствовавший его холодным глазам, твердивший:

— Хочу свободы... быть свободным...

        ... Почему сны так мешают ему, - думал профессор, укутываясь в одеяло... Только ли потому, что отрывают от важных государственных дел?!  Его же не преследуют во сне, как преследовали академика?!

А если Генерал рассказал о своих снах не всю правду?!  Может, он боится этого Мавзолея?..

...Во дворе послышался гул мусоровоза. Через несколько минут комнату заполнил отвратительный запах гнили.

— Подавай назад! Назад! — кричал кто-то внизу так громко, словно хотел докричаться до следующего квартала.

Профессор пошарил под подушкой, нашел затычки, которыми по ночам затыкал уши, аккуратно вставил их в уши и натянул одеяло на голову.

Да, ясно, что этот Мавзолей беспокоит Генерала...

От чего же он хочет освободиться?.. От единственного состояния, в котором человек свободен — ото сна?..  Но почему?.. Не потому ли, что сны несовместимыми с государственными заботами?.. Конечно, власть, государственные дела слишком далеки от снов...

Все так запутанно и сложно... — сокрушенно размышлял профессор, потирая лицо руками.

...Надо подняться на антресоли, поискать там в коробках, среди запрятанных несколько дней назад старых статей что-нибудь о подсознательной памяти. Этот Мавзолей каким-то образом давно отпечатался в самом дальнем уголке памяти Генерала, и сейчас почему-то начал беспокоить его...

Но почему именно сейчас? Вот, что непонятно.

Трудно будет раскрыть секрет Мавзолея, вторгшегося во сны Генерала. Профессор вспомнил свои вчерашние безуспешные попытки проникнуть по ту сторону его серых глаз... Может, это ему и вовсе не удастся. Эти глаза покрыты каким-то защитным слоем... — с отчаянием думал профессор. — Или существует неописанная ни в одном труде по психиатрии некая таинственная сила, не позволяющая заглянуть по ту сторону этих глаз?!

...Как бы там ни было, проникнуть в эти глаза невозможно, — пришел к окончательному выводу профессор и тут же вспомнил, как вчера Генерал со спокойным презрением произнес:

— Должно стать возможным...

Профессор долго еще ворочался в постели, стараясь вспомнить все до мелочей, проанализировать — что когда и как началось, почему его спокойная, одинокая жизнь сделала вдруг резкий скачок в очень опасном направлении, но так и не смог понять странную таинственную логику событий последних дней, их непостижимую закономерность...

Странным было и то, что в этих запутанных событиях, черт бы их побрал, словно ощущалась какая-то удивительная непонятная последовательность. Его преследовали во сне, а теперь выясняется, и наяву, за ним следили, словно пытаясь познать всю его жизнь, день за днем...

Как все это взаимосвязано? — мучительно раздумывал профессор, растирая воспаленные глаза.

Каким-то тайным чутьем он ощущал, что сквозь все эти события протекает тончайший, подобный лучу, совершенно иной процесс, движение которого профессор улавливал, но постичь суть был не в силах...

Было ли это процессом, или неразличимым звуком, волной, неизвестной стороной Времени — чем бы оно ни было, но в последние дни профессор ощущал его где-то совсем рядом, в глазах людей, в их голосах, в окружающих его красках. Оно было очень тонким, таинственным, теплым, подобным туману и, казалось, постепенно, медленно приближалось к нему... А по мере этого приближения в профессора вселялось поразительное спокойствие, уверенность...

Снова затрезвонил телефон, отрывая профессора от размышлений.

Половина одиннадцатого. Встав, он спокойно оделся под несмолкающие телефонные звонки, прошел на кухню, постоял там, с безразличием глядя на разрывающийся аппарат.

...Наверное, это главврач сходит с ума от беспокойства. Стоит только снять трубку, и посыплются сразу пятьдесят вопросов.

...Но ни главврачу, ни министру профессор не мог он сказать, где был вчера. Это он понял во время вчерашнего разговора с Генералом и твердо решил не отвечать на телефонные звонки. К тому же, ему просто не хотелось ни с кем говорить.

...Звонки, наконец, умолкли.

...В этот вечер, в то же время, в половине седьмого, во дворе появится та же машина, которая отвезет его в резиденцию Генерала. И до половины седьмого он, как сказал Генерал, должен что-нибудь сделать.

...Профессору вспомнились светло-серые глаза Генерала, в которых время от времени появлялась теплая волна боли, его рассказ о полной взлетов и утрат жизни...

Поразительно, что этот сильный, властный человек, на которого со всех сторон сыпались хвала и поклонение, одинок так же, как и он... В окружении красоты и роскоши он тоскует так же, как и сам профессор. Разница лишь в том, что профессор увлекался снами, а он — занимается политикой...

...Снова затрезвонил телефон. Профессор с корнем выдернул торчащий из стены шнур, и аппарат, наконец, умолк окончательно.

...Надо было вывести Генерала из этого состояния. Для этого придется просмотреть кое-какие записи о подсознательной памяти. Профессор с трудом притащил с балкона стремянку, осторожно поднялся по ступенькам и открыл дверцу антресолей. Там отыскал завернутые в газету несколько рукописей, прижимая их к груди, осторожно спустился вниз.

Шаркая тапочками, вернулся в комнату, бережно неся рукописи подмышкой. Уложил старые, сморщившиеся папки на письменный стол, включил настольную лампу, уселся в кресло и задумчиво облокотился о стол. Потом раскрыл первую папку. На первой странице было написано:

«Жизнь — лишь краткий перерыв в вечной смерти»...

«Жизнь есть сон, смерть – пробуждение» - написано где-то у Льва Толстого.

 

 

 

Часть 5

 

...Едва профессор переступил порог кабинета, Генерал ощутил знакомую боль в левой части сердца. Словно какой-то участок его сердца реагировал на психиатра...

Седые усы, круглые очки, чистые, тщательно ухоженные руки, темно-синяя фетровая шляпа – все это делало профессора похожим на дореволюционных врачей.

- Простите, не понял... – профессор застыл у дверей и растерянно смотрел на него.

- В глубине его глаз есть что-то подозрительное, похожее на хитрость, смешанную со страхом. Не смотрит в глаза и вечно выглядит рассеянным, чтобы скрыть этот блеск, - подумал Генерал. – Но он мастер... Замечательный профессионал, умеющий творить чудеса с мозгом, излечивать души.

- Рад вас видеть... - он жестом пригласил профессора садиться.

Мысли профессора снова разбежались, не снимая пальто, он бессмысленными движениями копался в своем портфеле.

- Не думал, что так быстро можно будет что-то сделать.

...Но профессор, казалось, не слышал его, изредка поднимая голову, с искусственной улыбкой смотрел на него, а руки торопливо шарили в стареньком портфеле...

- Что вы там делаете?..

-Это нам понадобится …

...Что-то близкое и родное было для него в лице профессора. Встречались ли они когда-то или эту близость вызвала вчерашняя беседа, откровения до самых тайных переживаний, самых заветных истин?!.

Однако, провожая профессора чуть ли не до гудящего от ветра двора резиденции, как ни странно, он совершенно ни о чем не жалел. Ночью спал спокойно.

Может, этот старый волшебник своими, якобы, неудавшимися сеансами загипнотизировал его?.. Иначе, как можно было настолько расслабиться и выложить этому маленькому, коварному человечку всю свою жизнь?

- Значит, вы утверждаете, что сон – это единственное состояние, когда человек свободен...

- Да, да, так оно и есть... – пробормотал профессор, продолжая копаться среди разложенных на коленях бумаг.

...Профессор казался совершенно откровенным, хотя на самом деле вчера отчаянно скучал.

Удивительно, что и накануне, и сегодня, ему казалось, что профессор мыслями находится в совершенно ином месте. Но куда же можно еще стремиться, находясь в этой резиденции, перед ним?!.

Профессор, словно забыл, кто находится перед ним, вел себя совершенно свободно, не обращая внимания на то, что говорит, и, казалось, не воспринимая всерьез услышанное...

...Потом, наконец, профессор решил раздеться. Отложив рукопись в сторону, он снял пальто, повесил на вешалку у двери и сел в плетенное кожаное кресло.

- После вчерашнего разговора мне показалось, что и сам я как будто ничего не знал о себе...

- В этом нет ничего необычного. В конце концов, никто о себе не знает всего... – отозвался профессор, продолжая ворошить рукописи. – Вчера вы убедились в том, что загипнотизировать вас невозможно. Путь к вашей подсознательной памяти, можно сказать, закрыт, и одними гипнотическими сеансами его не откроешь. Откровенно говоря, за сорок пять лет работы это первый случай в моей практике.

При этих словах профессор вдруг смутился, бросил из-под густых бровей на собеседника быстрый взгляд и снова склонился над рукописью.

- ...Гипноз получился... - Тревожно забилось сердце Генерала... - Ты обманываешь... Но ошибаешься, путая меня с больными, в душах и мозгах которых копаешься многие годы, как в собственном платяном шкафу.

Кому и зачем могут оказаться выгодными вчерашние расспросы во время гипноза?..

...Движения профессора, тонкие, морщинистые пальцы, перебирающие бумаги, выражение лица, безразличие в голосе – все было полно коварства и хитрости...

Смущало лишь одно: профессор находился здесь по его приглашению...

- ...Во всяком случае, в ваших словах вчера я не нашел чего-либо серьезного. И это наводит на размышления. Откуда в вас это недоверие к людям, отстраненность?.. Мне кажется... – профессор замолчал, погрузившись в задумчивость, затем повернулся, взглянул на портфель, лежащий у ног. - ...Существуют иные, более глубокие причины вашей неприязни к людям...

...По поведению профессора было явно видно, что хочет он только одного - как можно скорее все закончить и исчезнуть со своим портфелем.

...Сердце нервно забилось... По его сведениям, профессор жил один. Ни в клинике, ни за ее пределами он ни с кем не общался, ни над каким научным трудом не работал, занимался только медицинской практикой.

Профессор умолк и уставился на свои ладони, затем потер их друг о друга, помассировал пальцы. Потом поднял голову:

- ...Что же касается Мавзолея... здесь кое-что проясняется... – профессор проговорил это, глядя долгим взглядом куда-то мимо него, в какое-то пространство. – Мавзолей притягивает вас как прибежище вечной власти... Точнее, вы, сами того не подозревая, стремитесь туда – в место вечного покоя, в вечность власти... Возможно, неведомо для вас ваши клетки устали в этой суровой атмосфере... устали от рабства...

- Рабства?..

- Рабства, рабства... Повелители могут существовать только в одной атмосфере. Атмосфере власти. Это тоже своего рода рабство.

...Профессор был прав... За те несколько лет, которые по непонятному капризу судьбы пришлось прожить, как в ссылке, вдали от столицы, он настолько исхудал, что встревоженные соседи и знакомые по вечерам заходили его проведать...

...Профессор прав... Без власти ему было плохо... Как без ног или без рук... Это он четко помнил...  Но откуда профессор узнал это?..

- Вчера... – начал профессор, глядя в пол и стараясь привести в порядок мысли, - я долго думал, просмотрел некоторые книги... Проникнуть в ваши мысли, господин Генерал, очень сложно. Причину этого вчера не знали ни вы, ни я. В вас некая энергетика... Это совершенно точно...

- По-вашему выходит, что я какое-то чудовище...

Профессор в первое мгновение не понял его, потом собрался:

- Вы не поняли меня...

- Короче, ничего сделать невозможно...

- Так я ничего сказать не смогу. - Профессор умолк.

- Во всяком случае, профессор – единственный человек, который знает о нем чуть больше, чем он сам. Было бы глупым допустить, чтобы он когда-нибудь, где-то, что-либо сболтнул о нем лишнее - подумал он.

- Я жду вас... – профессор с портфелем в руке внимательно посмотрел на него.

- Меня?..

- Вы меня не слушаете... – словно сам себе проговорил профессор и, кажется, слегка смутился.

- Слушаю... вы хотите войти в мою память, это я понял...

- Вы должны помочь мне... на несколько мгновений, ни о чем не думая, выполнять то, что я скажу...

- Как вчера?..

- Да, точно так же, как вчера...

Профессор открыл портфель, достал черноватый кривой нож, рукопись с пожелтевшими страницами, разложил все это на коленях.

- Это медный нож. Вы должны держать его в ладонях...

Беря нож, он почувствовал, как дрожит рука профессора.

Темный нож со стершейся от частого употребления ручкой...

- Прямо какое-то орудие убийства... – сказал он, вертя его в руке, и от этой мысли тревожно забилась жилка на виске.

...Профессора можно было бы зарезать и этим ножом. Прямо здесь, прямо сейчас.

- Закройте глаза и внимательно слушайте меня. Расслабьтесь...

...Как и вчера, закрыл глаза, но жилка в виске не успокаивалась.

...Разве можно будет спокойно жить после всех этих сеансов, зная, что где-то совершенно свободно живет маленький умный человечек, посвященный в твои тайны, знающий всю твою жизнь?.. Это все равно, что жить с одной головой в доме, оставив тело на улице...

- Забудьте обо всем... Вы ничего не помните... Вас ничто не беспокоит... Вы абсолютно спокойны... Ваши ладони теплые... Вы абсолютно спокойны...

Профессор повторял вчерашние слова, ему же, как и вчера, не хотелось спать.

- ...Ваши ступни смягчаются, пятки теплые... горячие...

Он проверил ладонью остроту ножа... ...Лезвие было тупым и кривым...

Голос профессора звучал тихо, утомительно, однако ступни не смягчались, в пятках не появлялось тепло...

Вместо этого нагревался увеличивающийся и тяжелеющий в ладонях нож...

Профессор, растягивая слова, терпеливо и монотонно продолжал сеанс...

- ...Вокруг все спокойно... Пусто... нас ничто не беспокоит...

Но вдруг под мерно звучащий голос перед глазами встали родные картины – село, где он родился, постоянно спорящие и дерущиеся ровесники, лысый учитель географии, который на переменах стриг баранов...

...Лицо совсем молодой мамы... ...Обвязав пояс клетчатой шалью, наклоняясь, она работала в огороде... И снова была беременна. Услышал плач еще не родившегося младенца, и от этого голоса сжалось тело... ...Затем появилась бабушка. Она курила трубку и хриплым голосом, почерневшими от табака губами говорила:

- Ты не такой, как они, внучек... Ты явился в мир под совсем другой звездой... Могучей звездой!.. Отсюда ее не видно, но ты должен увидеть ее! 

 

***

 

...Ступни зудели... горели... Хотелось опустить руку... Но и в руке был тот же зуд...

- Зажгите свет! Включите лампы!..

...В мавзолее было душно... и жарко.

Наверное, это от жаркого дыхания стоящих за спиной? От них словно пышет жаром...

Или сказывается напряжение прошедшей недели?.. Тело опять перегревается...

...Зажгли лампы... По запотевшим от жары стенам сочилась влага... Или шел дождь?..

- Сырость от фундамента, ваше превосходительство... – почтительно сказал кто-то совсем рядом за спиной.

...Это место выбрано нарочно... Специально, чтобы если не землетрясение, так сырость уничтожила все. Развалила... сровняла с землей... Чтобы, проникнув в камни, разрушила и стерла с лица земли это здание, как жар растапливает ледяной дворец...

- Чем вы думали, когда выбирали это место?..

...Сырые стены поглотили звук. Даже голос исчезал здесь...

- Я вас спрашиваю!..

Те, за спиной, топтались на месте, как поворачивающееся в пути стадо баранов.

- Я говорил, но меня никто не слушал... – проблеял кто-то тонким голосом.

...Сырость, как пар, выплывала откуда-то сзади, из-за колонн, плыла по полу, ядовито и безмолвно медленно заполняла воздух...

...Вспомнилось почерневшее, залитое потом лицо слуги, которому два дня назад, по какому-то наитию он дал выпить налитый для него напиток, и как тот, не дойдя до двери, с полным подносом в руках согнулся пополам, и умер...

Это все не просто так...

...Краем глаз оглядел людей, затаившихся с испуганными лицами и предательским блеском в глазах...

Может быть, именно в эту минуту, в это мгновение, опять тайно готовятся к его убийству, строят коварные планы. Может быть, эти планы бродят в головах людей, с преданными лицами стоящих за спиной... И потому их дыхание так горячо... Потому от них пышет жаром... Потому и запотевают стены...

...Сердце сжалось. Вспомнил приснившийся на прошлой неделе сон...

...Узкий, темный коридор... в руке серебряная уздечка, оборвав которую уносится от него конь... мертвый ребенок...

...За колонной напротив, кажется, кто-то стоит. Или это ему только мерещится?..

Потом откуда-то издали послышались приближающиеся звуки... Похоже на копыта кавалерии...

- Что это за звуки?..

- Какие звуки, ваше превосходительство?.. – снова проблеял кто-то сбоку.

Затаив дыхание, вслушался в тишину. Точно, стук копыт кавалерии... Не спеша, приближаются сюда...

Сердце встревожено забилось...

- Вы что, не слышите?..

- Нет, ничего не слышим...

Все стоят с пожелтевшими лицами. Или так ему кажется?!.

А потом словно увидел это войско... Прямо отсюда, сквозь звуконепроницаемые стены...

В островерхих касках, с пиками с серебряными наконечниками, в серебряных кольчугах подобно величественной серебряной волне, приближалась кавалерия, поднимая за собой грозное облако пыли...

- Значит, ничего не слышите?!

- Нет, ваше превосходительство, ничего не слышим...

- Почему тогда так пожелтели?..

И тут, словно по приказу, все отпрянули... из-за колонны выскочили двое в масках, с оружием в руках и бросились на него... Один из них мгновенно скрутил руки за спину, заставил встать на колени, другой приставил к горлу плоское, широкое лезвие кинжала...

... Почувствовав острую сталь, он обмяк... Кровь, прихлынув, перехватила дыхание...

...Потом из-за соседней колонны, словно отколовшаяся ее часть, возникло медленно приближающееся к нему полное ненависти и торжества молодое лицо Тысячника...

Тысячник приближался и в то же время, казалось, поднимался и парил в воздухе... Или это он сам опускался вниз, уходил вглубь намокшего в крови шелкового воротника...

...Опустившись на колени, Тысячник, тяжело дыша, долго смотрел на него, потом осторожным движением взял за руку, снял с пальца перстень с государственной печатью, сжал в ладони и наклонился еще ближе.

...На лице его блестели капли пота...

 

***

- ...Господин Генерал... Господин Генерал... – пересохшими губами шептал профессор...

...Пульс Генерала не прощупывался... лицо побледнело, руки были холодными...

...Что же это такое?! – в ужасе думал профессор. – Как это могло случиться?..

Дрожащими руками он поднял веки Генерала, посмотрел в зрачки... Зрачки погасли, ни малейшего проблеска жизни...

...Задыхаясь от ужаса, расстегнул пуговицы на рубашке Генерала, прижал ухо к груди...

Грудь Генерала была крепкой и безмолвной, как стена...

Взгляд профессора упал на темнеющий на столике в углу телефонный аппарат без диска... Он снял трубку, по ту сторону трубки послышался низкий вежливый голос:

- Слушаю, господин Генерал...

- Э... э, я... Вейсов... профессор Вейсов... – профессор чувствовал, что язык не слушается его - ...господин Генерал...

...Не прошло и минуты, как откуда-то послышался топот ног... Вооруженные охранники ворвались в кабинет... Один тут же отстранил профессора к стене, другие поспешно старались привести бездыханного Генерала в чувство. Отяжелевшее тело подняли с кресла и перенесли на ближайший диван, и там, спиной к профессору, засуетились...

Почти тут же в комнате появилась бригада врачей с кардиологической аппаратурой, множеством портфелей и коробок...

...Проверив пульс и зрачки Генерала, врачи побледнели, беспомощно переглянулись...

Молодые люди были, кажется, из личной охраны Генерала. Один подошел к профессору, стал прямо перед ним и с посиневшим от волнения лицом, бросил долгий, полный ненависти взгляд, а потом вдруг огромной ладонью, как ненужный клочок бумаги, сжал лицо профессора, ломая очки.

Осколки стекол вонзились в крепкую ладонь охранника и порезали профессору бровь...

То ли оттого, что ему смяли нос, то ли от ладони телохранителя – профессор ощутил странный химический запах...

...Охранника оттолкнули в сторону...

...Кровь с рассеченной брови стекала в глаза и полутемный кабинет, который, как в кошмарном сне, вдруг стал красным.

...Потом вошли четверо одинаково одетых, похожих друг на друга людей. О чем-то вполголоса переговорили с охранниками, поглядывая в сторону профессора. Потом один подошел к нему.

- Прошу вас, господин Авиценна... – сказал он, с насмешливой вежливостью указывая на дверь...

***

 

...Машина мчала по безлюдным темным улицам, а перед глазами, мучая и без того больное сердце, все еще стояла страшная картина – Генерал внезапно издает протяжный, полный боли стон, и, словно от удара в шею, откидывается назад, голова падает на плечо...

...Еле дыша, профессор терзался, стараясь вспомнить, откуда и когда попала к нему эта старинная рукопись с описанием проведенного им энергетического сеанса, и вспомнил...

Ее подарил несколько лет назад один русский ученый, многие годы проработавший в Тибете, затем переехавший в Россию и проживший весь остаток своей жизни в каком-то областном городке.

...Пожелтевшие страницы рукописи содержали различные тексты ворожбы и заклинаний, правила их произнесения, различные таблицы точек соприкосновения человека с потусторонним миром и собственной душой, коэффициенты деления энергетических полюсов... Все это были давно и многократно проверенные методы... Сколько раз профессор с их помощью находил пути к тайным участкам мозга больных, замораживал или, наоборот, возбуждал их...

Профессор вспомнил вчерашний вечер – свои безуспешные сеансы, серые глаза, словно защищенные от постороннего проникновения некоей невидимой оболочкой...

- Он был вынужден прибегнуть к самой опасной, последней главе рукописи, – оправдывался перед собой профессор...

- Приложите к ране... – обернулся с переднего сидения парень и что-то протянул ему...

...Без очков профессор не мог разобрать, что ему дали... Похоже на сложенный кусочек бинта... Он приложил бинт к брови, и кровь тут же перестала течь.

Профессор достал из кармана носовой платок, чтобы вытереть кровь с лица и вспомнил, что его портфель, рукопись – все осталось в резиденции Генерала, в той страшной, полутемной комнате...

- Мой портфель...

Парень на переднем сидении обернулся и спросил:

- Что вы сказали, профессор?..

- Мой портфель остался там... – ответил профессор.

...Парень поглядел на него с ироничной улыбкой, потом, ничего не сказав, отвернулся...

- Не беспокойтесь, профессор, ничего с вашим портфелем не случится... – произнес кто-то совсем рядом.

...Только теперь профессор обнаружил, что рядом сидит еще один, совершенно похожий на того, вежливого, и от этого... сердце тревожно сжалось и заныло...

Несколько раз повторил про себя эти, сказанные с особым выражением слова, от которых веяло дуновением смерти, и отвратительный холодок пополз от ног вверх. «С вашим портфелем ничего не случится... а с вами случится...» – словно хотел сказать парень.

Значит, его везут не домой...

От новой страшной мысли колени свело судорогой...

Естественно, что не домой. Как же они могут везти домой врача, убившего Генерала?!  Его...

...Тело вздрогнуло, как от удара тока...

...Они везут его на убой...

...Машина свернула во двор семиэтажного здания, сделала круг и остановилась у задних дверей.

Профессор узнал это здание, едва машина завернула к нему. По утрам по дороге в клинику, он проходил мимо него и, глядя в его, и зимой, и летом, и днем, и ночью темные, затененные окна, не мог не вспомнить страшные годы прошлого, трагические события, связанные с этим зданием...

...Профессора вывели из машины и провели внутрь. Миновав полутемный коридор, вошли в просторную, светлую комнату.

- Профессор Вейсов?! – Посередине стоял человек средних лет в военной форме, с погонами полковника на плечах. Он скрестил руки на груди, так, словно давно уже ждал профессора.

Потом, даже не взглянув, приказал:

- В 44-ю...

- А оформление... – начал было один из конвоиров.

- Потом, - прервал его полковник.

...Профессора завели в узкий лифт, пахнущий перегоревшей электропроводкой. Около кнопок номеров этажей не было. Конвоир нажал кнопку, и лифт поехал не вверх, как ожидал профессор, а вниз.

...На одном из этажей у двери лифта уже ожидали двое вооруженных солдат.

...Приняв его у предыдущих, они долго вели его куда-то по полутемным коридорам. Остановившись перед одной из комнат, открыли низкую дверь, включили бледную лампу, ввели его туда и заперли дверь, трижды повернув ключ. Потом он долго слышал их удаляющиеся по коридору шаги...

...Это было тесное помещение с низким потолком, где не было ничего, кроме постели с серым одеялом и стоящей на полу какой-то миски, напоминающей рукомойник...

...Еле волоча онемевшие ноги, профессор прошел на середину камеры, постоял, потом сел на постель, чтобы перевести дух. Сердце совсем ослабело, иногда воздух застывал в легких, и тогда глаза заливала чернота...

...Снова, как неотступное наваждение вспомнилась недавняя картина — Генерал, с закрытыми глазами сжимающий в ладонях медный нож... плечи его опадают, руки, ослабев, роняют нож на колени... а через несколько минут...

...Профессор даже засек время. Ровно семь минут...

...Через семь минут Генерал, словно задыхаясь, вдруг хватается рукой за горло и хрипит, будто его полоснули ножом...

Что все это могло значить?.. Что могла означать смерть человека, погруженного в собственное подсознание?.. Может, это подсознательная смерть?!.

...Сердце его готово было остановиться... Он встал и на дрожащих ногах прошелся по камере...

А может, это простое совпадение?.. Как он во сне случайно стал свидетелем убийства академика, так и сегодня оказался перед предначертанной судьбой смертью Генерала?..

...Сунул руку в жилетный карман. Часов не было... Где же он мог оставить часы? Потерять их он не мог, потому что они цепочкой были прикреплены к поясу брюк.

...Ощупал рукой пояс, сердце оборвалось...

...Цепочка на месте, свисала с петли на поясе, а часы исчезли...

Наверное, оборвались по дороге или когда на него набросился охранник... Таинственные странности продолжаются, - подумал профессор, садясь на край постели...

...Значит, получается, что, он - убийца. Убийца Генерала... Если бы его даже выпустили из этой тесной душной камеры на свободу, все равно спокойно жить не дали бы.

...Почему-то вспомнились страшные кадры из фильма «Ленин в 1918 году», когда Каплан стреляла в Ленина, и разъяренная толпа готова была растерзать ее. Профессор затрепетал от страха...

Видно, случайно промелькнувшие несколько лет назад на похоронах мысли о возможности убийства Генерала были не просто глупой игрой воображения...

Ведь, по сути, тайные участки подсознания заинтересовали профессора после похорон, когда Генерал затылком уловил чьи-то случайные мысли.

Следовательно... – от новой мысли у профессора потемнело в глазах... – следовательно, выходит, что в тот миг, когда, глядя в спину Генерала, он вспомнил сцену убийства из детективного романа, внезапный поворот головы Генерала внедрил этот акт в его подсознательную память... Получается, он всю жизнь прожил во имя этого мгновения – убийства Генерала?!

- «Меня физически уничтожить невозможно!..» Снова вспомнились излучающие опасность серые глаза Генерала...

...Ох, как же все сложно!  - думал профессор с горящими от бессонницы глазами. Не разобрав постели, закутался в пальто, и прямо так, сидя, не вытянув ног, прилег боком на постель...

...Опять смерть... снова тайные силы... Все с ювелирной точностью, подчиняясь неведомым, но выверенным законам, с логической, аккуратной последовательностью вело к одному – его казни...

Перед глазами явственно предстало... по узкой дороге, плотно сжав с двух сторон, его ведут на казнь...

...У кровати кто-то тихо поскреб по стене... Или показалось?!

...Профессор вскочил, вслушиваясь в тишину...

...Кто-то осторожно постукивал в кривую, закопченную стену с облупившейся побелкой...

...Профессор встал на колени, прижал ухо к двери. По ту сторону все было тихо...

Несколько минут он просидел, прижав ухо к холодной стене, потом осторожно стукнул в ответ.

- ...Профессор... – послышался из-за стены тихий голос, - профессор, это вы?!.

...Сердце чуть не разорвалось...

...Голос академика, тело которого, укрытое в гробу красным бархатом, хоронили несколько дней назад...

...Он хотел ответить, но не было сил произнести ни слова... Голос съежился где-то под желудком и вызывал тошноту...

- Профессор, это я... академик Сираджов... помните?!

- Да... – слабым голосом ответил профессор...

 Снова послышался требовательный стук в стену...

- Профессор?! Вы слышите меня?..

- Слышу, слышу... – собрав все силы, громче ответил профессор.

  Как же такое может быть?.. Как мог попасть сюда академик, думал он?.. Если он здесь, тогда кто же лежал под траурные звуки музыки на сцене в Академии наук, обложенный цветами, орденами и медалями?..

Он попытался вспомнить утонувшее в цветах восковое лицо академика в день похорон...

Однако, как ни странно, лица вспомнить не мог... Оно каким-то чудом  стерлось из памяти. Словно кто-то в один миг бесследно уничтожил в памяти облик академика, который он еще несколько минут назад помнил до мельчайших деталей.

- Теперь вы верите мне, профессор?.. – полушепотом, знакомой взволнованной скороговоркой произнес академик... – Хотя бы теперь поверили, что я не душевнобольной?!  Ведь я говорил вам... я говорил... говорил, что...

...Голос вдруг куда-то пропал, и профессор с ужасом услышал с той стороны странный жалобный шепот, тяжелое дыхание нескольких людей. В страхе он отпрянул от стены...

...Но скоро в стену так же осторожно постучали, и снова послышался тихий голос академика:

- Профессор?! Куда вы ушли?..

...Голос звучал странно, отчетливей прежнего. Как будто из толщи стены.

- Профессор, вы слышите меня?..

- Слышу, слышу... – нервно ответил профессор.

- Я говорил... но вы не верили... говорил, что меня заберут?.. Говорил?..

...У профессора волосы на голове встали дыбом:

- Я... я думал, что вы... имеете в виду какие-то иные силы...

- Силы?! – академик вроде бы растерялся. – Какие силы?..

- Высшие силы... – ответил профессор, чувствуя, что говорит глупости.

- Ну да, высшие силы... Я о них и говорил, профессор... Потому что я писал о нем... А они тут же узнали...

- О ком вы писали?.. – мысли профессора опять смешались...

- О нем...

- Да о ком же – о нем?..

...В это мгновение профессор почувствовал у самого уха жаркое дыхание академика... Будто академик шептал прямо в стынущее ухо.

- О человеке, которого вы убили пять минут назад... – обожгли слова академика.

...Словно пронзили холодным электрическим током...

- Я никого не убивал...

- Убили, убили... – настаивал академик, - вы ведь всю жизнь ждали этого мгновения, профессор...

Академик говорил еще что-то, но профессор не разобрал. Голос отдалился, смешался с каким-то посторонним шепотом, за стеной злорадно хихикнули.

- Вы там не один?.. – испуганный и изумленный профессор снова растерянно прижался ухом к стене.

- Почему он так покраснел от слов академика?! - взволнованно подумал профессор. – Разве академик не прав?! Разве не ждал он всю жизнь этого мгновения?!.

Мысли снова смешались – страшный взгляд серых глаз, стрелой вонзившийся в него много лет назад, рука, грозящая с трибуны... сотни сеансов гипноза, которые проводил над людьми, лица, когда пациенты во сне вздрагивали, плакали, кричали.

- Профессор, вас завтра же отведут на нижний этаж и там, в комнате с круглыми стенами, расстреляют из отверстий в стенах... – произнес голос по ту сторону стены.

- За что?..

- За то, что, вы – убийца, профессор...  да, вы убили  Генерала...

– академик проговорил это и, кажется, прыснул от смеха.

- Вы... вы там смеетесь?.. – заплетающимся от ужаса языком пробормотал профессор.

- Кто, я?.. В моем положении остается только плакать... Чему я должен радоваться?! Через несколько дней и меня расстреляют в той же комнате...

Академик будто всхлипнул... голос задрожал от слез... Но почти тут же из-за стены опять послышался тихий смех...

...Чувствуя, как слабеет сердце, профессор представил завтрашний день, круглую комнату, о которой говорил академик...

За стеной стихло. Как будто там уже никого не было.

Профессор прижал ухо к стене и постучал...

- Вы там?..

- Здесь... – опять совсем близко прошептал академик...

- Я боюсь... – проговорил профессор, чувствуя, как спазм сжимает горло...

- Я тоже... – снова зашептал академик... – Есть только одна возможность спастись... Бежать отсюда...

- Бежать?.. Отсюда?..

- Мы все продумали...

- Мы?!

- Да, здесь двое моих людей... они нам помогут... я давно должен был бежать, ждал вас. Знал, что рано или поздно вы здесь окажетесь.

- Вы...

- Слушайте, сейчас вашу камеру с той стороны тихо откроют. Подождите, досчитайте до сорока, потом выходите в коридор и идите налево. Там вас встретят...

- Но вы же ничего не сказали... – начал профессор, однако не договорил...

...Послышались шаги. Кто-то тихо, крадучись, приближался к камере профессора...

...Обхватив руками колени, профессор сидел, прижавшись к стене... и, чувствуя, как бьется жилка в виске, впитывал эти звуки.

...В замок камеры, действительно, вставили ключ... Он трижды заскрежетал, потом все опять стихло... Человек за дверью, кажется, не ушел, или профессор сквозь гул в ушах не расслышал его мягких шагов?!.

...Дрожа от бьющего тело озноба, досчитал до сорока... Осторожно соскользнул с постели, встал и с трудом направился к двери.

...Постоял, вслушиваясь в тишину коридора. Там все было тихо... Осторожно приоткрыв дверь, выглянул в коридор...

В коридоре ни души... Направо и налево тянутся полутемные проходы...

...Как и велел академик, пошел по коридору налево. Он шел по пустому коридору и думал о вопросах, которые не успел задать академику.

А вопросов была сотня, и все важные и мучили профессора – как академик попал сюда, о чем он писал в своей работе, как узнал о смерти Генерала, откуда заранее знал, что профессора посадят именно в эту камеру, кто были люди, хихикающие рядом с ним...

...В конце коридора профессор остановился. Здесь возник еще один коридор, налево к ступенькам, ведущим на нижний этаж...

Ступеньки сравнительно широкие. В конце коридора с трудом различались две тени. Увидев его, замахали руками... Или померещилось?!

...Задыхаясь, еле волоча ноги, он поплелся в ту сторону... Там ждали двое в военной форме, лица профессор разглядеть не смог... Как только он приблизился, они огромным ключом открыли тяжелые тюремные двери и без слов выпустили его...

...Профессор попал в пустое пространство, залитое желтым светом...

- Сюда... – профессор хотел что-то спросить, но в ту же минуту позабыл, что же он именно собирался узнать.  Когда он повернулся, чтобы поблагодарить выпустивших его солдат, лицо одного из них показалось ему знакомым. В желтом свете оно становилось все отчетливей, и профессор с ужасом разглядел серую клетчатую куртку.

...Парень в серой куртке, с прежней пугающей ухмылкой, смотрел на профессора и, что-то бормоча про себя, медленно закрывал высокие двери...

Профессор долго стоял и, объятый страхом, смотрел, как запирается дверь... На двери стояло число 21, а на белой табличке серебряными буквами написано «Профессор Н.А.Вейсов «

Узнал собственную дверь, но подумать, что это может означать, не успел... Кто-то сзади положил руку ему на плечо...

Как ни странно, теперь профессор совершенно не испугался, а, оглянувшись, застыл в замешательстве...

...На него полными печали глазами смотрела жена.  Из ее левого глаза по щеке сбегала слеза...

...Профессор обнаружил, что его окружают люди... В ярко-желтом свете они касались его плечами, волосами, щеками и, мелькнув, растворялись...

- Наконец-то, ты пришел... – сказала жена и тихо замурлыкала песню, которую пела в его снах...

- Я не знаю никого из этих людей... сердце совсем уже измучилось... Наконец-то, ты пришел... пришел...

Жена прижалась головой к его груди.

...Профессор чувствовал себя совершенно спокойным и бодрым...

- Профессор!.. Профессор!.. Профессор!.. – снова послышался откуда-то вблизи беспокойный голос академика. Он не обратил на него внимания.

 

***

 

- Господин Генерал... Ваше превосходительство...

- Не так громко, я сам, - тихо сказал кто-то и, наклонившись над ним, проговорил:

- Господин Генерал...

...Это был его личный врач, словно, во время опыта, он, близко наклоняясь, внимательно вглядывался в него...

- Как вы себя чувствуете, господин Генерал?

Он хотел ответить, но язык, казалось, распух и не двигался во рту.

- Вы нас так напугали. – Врач сидел рядом с кроватью.

- Что со мной было?.. – спросил он, оглядываясь вокруг. ...Это была не резиденция.

- Ничего опасного. Легкая сердечная недостаточность.

...Какая-то тупая боль давила в висках.

- Голова болит.

- Это от лекарств. Вам необходим полный покой. Все от переутомления, господин Генерал. Я вас предупреждал, но вы и слушать не хотели. И вот результат.

Он захотел подняться, но руки и ноги отяжелели.

- Руки как будто распухли... - вытащил руку из-под одеяла и повертел ею.

- Это так кажется. Действие лекарств. Так будет некоторое время. Не шутка, мы вырвали вас из лап смерти.

При слове «смерть» его отчего-то затошнило.

- Двое суток бились...

- Двое суток?!

- Двое суток...

- Ты хочешь сказать, что я двое суток спал?..

- Точнее, мы усыпили вас. Вы были в таком состоянии, что... – глаза врача прищурились.

- В каком это состоянии?!

Врач помялся в нерешительности и печальным голосом проговорил:

- Ваше сердце остановилось ровно на восемь минут...

- Восемь минут?..

Врач кивнул с такой печалью, будто хотел сказать, что через те самые восемь минут он умер...

- Значит, восемь минут...

...Врач на этот раз почему-то отвернулся, то ли на глаза навернулись слезы, то ли – хотел произвести такое впечатление?!

Попытался вспомнить свои ощущения в те восемь минут, но не смог.

- Ничего не помню... – произнес он.

Напряг память, чтобы вспомнить хотя бы, где и с кем был перед этим, но безуспешно... Вспоминались какие-то ярко освещенные сцены – большие и маленькие, - много лиц...

...Осторожный стук в дверь, врача вызвали в коридор. Он, извинившись, вышел, но тут же вернулся.

- К вам кто-то пришел, но я не разрешил впускать...

...После ухода врача две медсестры принесли тазик с теплой водой, мыло, полотенце и мягкими движениями умыли его.

...Этот серебряный тазик, тонкие фигурки девушек что-то напоминали... Одна из медсестер принесла на серебряном подносе легкий обед и два стакана с соками.

- Приятного аппетита... – сказала она и бесшумными шагами покинула комнату.

...Присев на кровати, он ел суп, скорее похожий на кипяченую воду, и, не переставая, думал о тех таинственных восьми минутах. Вспомнил...

Профессор...

Медленно опустил ложку, вспомнил вечер того дня, свою резиденцию, полумрак в комнате, неуверенный голос профессора, медный нож...

...Ладони тут же ощутили тупую боль...

На ладонях виднелись следы от лезвия... Видно, во время сеанса он сжимал его изо всех сил...

В памяти всплыли отрывочные картины...

...Полутемный, душный дворец... он в окружении людей... с кем-то говорит... задыхаясь в спертом, горячем воздухе...

Все это, кажется, происходило после профессора!.. В голове снова все перемешалось...

Что же произошло?!  Было ли это продолжением беспокойных снов, которые мучили его в последнее время, или...

Без профессора не обойтись. Эта восьмиминутная остановка сердца, этот сумрачный, душный дворец... Что все это могло значить?..

...Поставив поднос на стол, он осторожно встал... Голова кружилась. Двинувшись к двери, остановился... Схватился рукой за горло и снова вспомнил...

...Вновь ощутил, как в том душном дворце кто-то полоснул его по горлу плоским кинжалом. Вздрогнув, провел рукой по горлу...

Попытался вспомнить лицо человека, перерезавшего ему горло, но не смог. Что это?.. Кошмарный сон?

Вернувшись к кровати, нажал на краснеющую у изголовья кнопку.

Дверь почти сразу же отворилась. Вошла медсестра, за ней спешил врач.

- Срочно найдите профессора Вейсова...

- Господин Генерал, вам...

- Я сказал – найдите Вейсова... – требовательно, резко повторил он.

- Слушаюсь, сейчас же займусь этим... – покорно ответил врач. – Только, прошу вас, ложитесь. Вам нельзя быть на ногах...

...Когда врач вышел, он поискал башмаки, но не нашел.

- Нарочно спрятали, чтобы не вставал... – подумал он раздраженно.

Осторожно ступая по суконному ковру, подошел к окну, выглянул во двор...

Погода была спокойной... Приближался вечер...

...И тут снова вспомнил... Вспомнил все, до мельчайших деталей...

...Полутемное помещение, похожее на дворец... Проклятые колонны, сырые стены постоянно мучающего его во сне Мавзолея... убийцы, выскочившие из-за колонн, один устремился к нему, выхватив из-за голенища короткий, плоский кинжал... Лезвие вонзилось в горло, скользнуло по жилам... кровь, заливая дыхательные пути, забурлила в легких...

...Все это произошло во время того сеанса... Тогда же остановилось сердце... Значит, он умер, как только кинжал вонзился в горло....

Это мог знать только профессор...

...Долго напрягал память, вспоминая имя того толстошеего, склонившегося над ним, но не смог ничего вспомнить.

...Вот, значит, что имел в виду профессор, когда после первого сеанса, сказал ему: «Отступить на шаг назад – вглубь себя...»

Значит, все это было, – подумал он с замирающим сердцем. – Значит, когда-то его предали, убили...

Когда-то... – загудело в ушах... Снова вспомнились черные светильники на мраморных колоннах, кинжал в руке убийцы, конница в кольчуге, серебряным морем окружившая Мавзолей... Когда же все это было?! Где?!.

Теперь он знал точно, все это было. И в этом заключена тайна Мавзолея, который тайным убийцей каждую ночь крадется в его сны...

Наверное, эту величественную картину смерти невозможно стереть из памяти.

А если – возможно... А если эта полутемная, кошмарная, полная угрозы смерти картина уже стерта из подсознания и он, наконец-то, свободен?!

...От слабости или от лекарств, он чувствовал дрожь в коленях. Сел на кровати прямо на подушку, потер лицо. Кожа лица, словно, онемела... Ясно одно – все это творилось не здесь... Все это происходило не в этой маленькой теплой стране...

А если даже и эта?.. Это те же люди... Они снова здесь, и с той же преданностью готовы служить ему...

...В дверь постучали, потом осторожно приоткрыли.

...Министр безопасности. Сначала просунул голову в полуоткрытую дверь, посмотрел полным сочувствия взглядом, потом вошел в палату, подошел к кровати и сел на стул.

- Рад видеть вас на ногах, господин Генерал...

- Я еще лежу... – процедил он сквозь зубы.

- Бог даст, скоро встанете... – сказал министр, садясь на стул.

...В глубине глаз министра блестела трусливая радость. Он, кажется, был очень рад, что Генерал жив...

- ...Я велел вызвать Вейсова...

...Стоявший позади врач указал взглядом на министра, пробормотав:

- Он пришел именно по этому поводу, господин Генерал, -  а затем торопливо вышел из палаты и мягко прикрыл за собой дверь.

Не понял, по какому поводу...

...Министр побледнел:

- Ваше состояние в ту ночь... э... э... Мы ведь тогда задержали профессора, господин Генерал...

- Где?..

- Там...

- Где там?.. – воскликнул нетерпеливо.

- В подвале...

- В подвале?.. – он хотел было встать, но не получилось, ноги слишком ослабли. – Кто разрешил?..

- Я... – проговорил министр умирающим голосом и посмотрел, быстро моргая глазками.

- Ты?..

- Так точно, я...

- Да ведь... – начал, было, он, но в горле перехватило, взгляд упал на врача, невесть откуда возникшего в палате. – Что вы мне кололи, не могу дышать нормально?!

Теперь бледность залила и лицо врача.

- Вы только не нервничайте, господин Генерал... – запинаясь, бормотал министр, - выслушайте меня. Значит, в ту ночь, когда ваше сердце... э... когда вы почувствовали себя нехорошо, в кабинете, рядом с креслом, был обнаружен нож, а, кроме профессора, никто в резиденцию допущен не был. Вы сами подумайте...

Никак не удавалось восстановить дыхание.

- Где профессор?..

...Лицо министра слегка порозовело, нервно щипля свои руки, он ответил:

- Господин Генерал, я очень прошу... я ...умоляю...

- Срочно доставьте сюда Вейсова...

Министр молчал, опустив голову.

- Что же ты сидишь?..

- Господин Генерал...

- Ну, говори же...

Губы министра дрогнули.

- ...Профессор Вейсов в ту же ночь в камере... скончался... – проговорил он, почему-то не отрывая глаз от пола.

- Как - скончался?..

- По заключению медицинской экспертизы, ночью, примерно в четыре часа умер во сне от остановки сердца...

...У Генерала потемнело в глазах.

Вспомнилось спокойное, мудрое лицо профессора...

...Министр говорил, царапая руки, то молча глядя в пол, то бормоча что-то отрывисто...

...Открылась дверь, вошли телохранители со стульями, поставили их перед кроватью и вышли. В дверях показался премьер-министр. Просеменив мелкими быстрыми шажками, с легким поклоном он пожал руку Генералу, и сел.

Палату заполнили министры, госсоветники... Осторожными шагами входили они в комнату, некоторое время глядели на него тараканьими глазками, затем усаживались на стул и, не отрывая от него глаз, с искусственными улыбками на лицах о чем-то перешептывались.

При мысли о том, что профессор умер во сне, становилось тоскливо...

...Министры встали. Произнося какие-то слова, по очереди целовали ему руку... От них несло бумагой...

...Потом пришли врач с медсестрой, засучили рукав и сделали какой-то укол. Потом захотелось спать, веки отяжелели...

...Потом...

...Потом он шел среди людей... Над головами плыл гроб, укрытый национальным флагом... В этой огромной, без конца и края черной процессии шли женщины и дети, старики и инвалиды, хромые и паралитики... Мужчины кричали, женщины рвали на себе одежду, дети плакали...

Гроб внесли в Мавзолей, водрузили на пьедестал, под прозрачную воздухонепроницаемую коробку... Огромные двери открыли нараспашку... У входа, на возвышении, откуда видна вся страна, разводили костер.

Люди несли охапки дров, пламя костра поднималось уже до мавзолея... Они срывали с себя одежды, раздевали своих детей, бросали тряпки в огонь...

А потом и сами, выстроившись в очередь, бросались в костер и в абсолютном молчании превращались в пепел...

Все вокруг кричали…

- Господин Генерал!!! Ваше превосходительство!!!

...Врач, осторожно взяв за руку, разбудил его и, беспокойно глядя в лицо, сказал:

- Мы решили прекратить уколы. Сердце ваше в норме, с завтрашнего дня отменим постельный режим. Надо как можно больше двигаться и обязательно на свежем воздухе. Обязательно...

...Он сел в постели. Подвигал во рту языком. Язык был прохладным...

 

***

 

...Люди в последние дни радовались - цены больше не растут... Инфляции положен конец.

- Наконец-то мы избавились от толкотни и перебранок в хлебных очередях. И хлеб, слава Аллаху, пекут, как раньше, из нормальной пшеницы, и люди уже не пухнут, не страдают от изжоги...

Город обрел привычный вид. По улицам, как во всех нормальных городах, снова ездят машины, троллейбусы.

Вечерами народ не боится выходить из дома. И на лицах выражается   спокойствие и довольство.

- Войне пришел конец - говорили люди.

- Больше не придется переживать за детей. - Мудрые аксакалы молились за здоровье Отца.

Правда, некоторые с испуганными лицами шептали, что у Отца есть двойник... «Бывает, - говорили они, - что Отец одновременно оказывается сразу в нескольких местах... Например, вчера часов в пять он был на заводе кондиционеров и два часа выступал перед рабочими. А в то же самое время его видели в филармонии на похоронах старейшего архитектора, с красной повязкой на рукаве он с печальным лицом стоял в почетном карауле...

А газеты вообще пишут, что его в стране нет, что еще два дня назад он уехал с официальным десятидневным визитом в другую страну...»

Не знаю, правда или нет, но ходили слухи, что туда, где не надо выступать, едет его двойник. Причем, уверяли, что это не совсем даже человек... А робот. Стоит только посмотреть, как он садится или встает, как часами стоит, деревяшками опустив руки, по лицу, движениям – по всему видно, что это не живой человек. Этого робота, сплетничали люди, сделали специально, чтобы запутать его врагов. Поэтому с ним никто не может справиться... Три моста, четыре здания, семь улиц взорвали, а с его головы даже волосок не упал. Аллах на небе хранит его.

...Это необыкновенный человек... – поражались люди, - в истории еще такого не было...

Люди шептались, что на собраниях, стоило вскрыться малейшей ошибке, он так смотрел на виновного своими серыми глазами, что этого взгляда никто не выдерживал. У одних падало давление, на других нападала страшная головная боль, третьи еле успевали выбежать из зала, с сумасшедшими приступами тошноты...

Один госсоветник, судачили люди, под этим взглядом упал в обморок...

Сплетники уверяли, что в последнее время среди ближайшего окружения Отца стали таинственным образом исчезать люди, проработавшие с ним много лет. И еще ходили слухи, что его личный врач - знаменитый профессор Вейсов несколько дней назад вечером сел в бесшумно въехавшую во двор черную машину, уехал в неизвестном направлении и больше не вернулся.