ПРОЦЕССИЯ

Опять приближалась процессия с телом отца – длинная, нестройная вереница людей в черных одеждах.  Багровые от света заходящего солнца, лица выглядели одинаковыми – чем-то походили на козлиные… Они шли, натыкаясь друг на друга, щуря от солнца маленькие глазки с почти невидимыми зрачками. Их подбородки почему-то дрожали. Время от времени кто-то, топнув ногой, подпрыгивал. Позади, в самом конце толпы, слышалось ржание…

Вслед за процессией рядами несли венки. Порывы ветра обрывали лепестки искусственных цветов и те порхали над толпой, словно маленькие бумажные бабочки…

По мере приближения фигур в черных одеждах нарастал и гул голосов. Ветер усиливался, и черные одеяния величественно колыхались, подобно траурным флагам...

Сквозь гул она разобрала едва доносящийся знакомый голос. Это был отец… Не раскрывая рта, он выл как совёнок… Ему было больно или он оплакивал себя?! Или, может, он пел?

Спазм сдавил ей горло. «Мама!» – закричала она, но не услышала себя. Толпа продолжала путь, удаляясь, клубясь, как чёрный туман…

Бабушка шла где-то за позади, дёргая, похожими на запятые, бровями.

- Теперь-то вы узнаете, каково голодать, хлебнёте сиротской доли, - бормотала бабушка и смеялась подленьким смехом, обнажая редкие металлические зубы. Затем, клацнув металлом, бабушка добавила:

- Вот к чему привело ворчание твоей матери!

- Не говори так… - сказала она, чувствуя, как спазм сводит горло, - …мама умерла ведь.

- Так ей и надо! – по-змеиному прошипела бабушка.

Тогда она впилась ногтями ей в лицо, и кожа с бабкиного лица начала сползать, как варёная кожура. Как она ни старалась, ей не удавалось отшвырнуть эти ошмётки – кожа прилипала к ладони. Подняв с земли острый камень, она содрала им эту кожу.

Вдруг, непонятно откуда, появились серые куры и со звонким стуком склевали слипшиеся кусочки кожи.

Когда толпа скрылась из вида, она опустилась на землю и вытянула ноги. Ноги стали гораздо длиннее и, кажется, чуть-чуть искривились. Она легко переплела их… Одна нога несколько раз обернулась вокруг другой и, как она потом ни старалась, расплести их не смогла. Ноги так и остались сплетёнными…

Тут раздался звонок и, волоча свои бесполезные ноги, она на руках подползла к двери.

Пришла мама. Не заметив, она перешагнула через неё, прошла в комнаты и начала что-то долго там искать. Она попыталась закричать, позвать маму, но не смогла. Захлопала в ладоши, чтобы та услышала и нашла её.

Мать подошла, наклонилась и долго, ласково смотрела на неё, потом участливо мягким голосом спросила:

- Ну, как ты?

И отец был тут. Он сидел в дальнем углу комнаты лицом к стене и, покачивая ногой, снова что-то писал, курил… Из его ушей шёл дым. Вдруг клубы дыма повалили прямо из его головы и отец, швырнув ручку в стену, стиснул уши и закричал:

- О боже, голова гори-и-ит!

Мама, улыбаясь, пришла из кухни с ведром воды и опрокинула его отцу на голову. Голова, продолжая дымить, зашипела… Разгоняя рукой клубы дыма, мать приблизилась к ней, взяла на руки и, уложив в постель, накрыла с головой чем-то розовым…

- Ну, спи, детка, поздно уже, - сказалаона, и ушла.

Из-под покрывала все казалось розовым… И голова отца уже не дымилась. Теперь он, с голодным лицом, жадно перелистывал розовые страницы, словно искал среди них что-то съедобное.

И тут вдруг кто-то, похожий на её мужа, подойдя, остановился у её изголовья. Улыбнулся в розовые усы, смущённо сняв с её лица покрывало, подал руку, помог подняться. Она встала, и цветы с колен посыпались на пол…

…Музыканты толпились где-то в коридоре и, с вытаращенными глазами, наигрывали весёлую мелодию. Муж собрал цветы и сунул ей в руки. Опустив глаза, она увидела, что держит старые туфли со стоптанными каблуками и тут же вспомнила, как они оказались в её руках… Вспомнилось, как незадолго перед тем, услышав со двора свадебную мелодию, она растерялась, путаясь в подоле, забегала из стороны в сторону, а надеть эти туфли так и не успела…

Туфли были скользкими, как мыло, и выскальзывали из рук, как бы цепко она их ни держала. Она наклонилась, посмотрела на ноги. Ноги замёрзли, посинев от холода, пальцы затвердели и стали бесчувственными.

Муж, взяв её под руку, провёл мимо музыкантов, бережно помогая спуститься по лестнице.

Она спускалась, а подол длинного подвенечного платья все время путался под ногами чинно спускавшихся вслед за ними родственников, и тянул её назад… А немного погодя, он зацепился за что-то сзади и ей пришлось остановиться. Она оглянулась, и сердце ухнуло куда-то вниз - позади никого не было… Все куда-то пропали, продев конец её подола сквозь перила.

Обернувшись, она стала высвобождать подол, но ей это не удавалось. Перегнувшись через перила, она внезапно увидела мужа, внизу, у самого выхода…

Засунув руки в карманы, болтая с кем-то и громко смеясь, он выходил из парадной… Чуть позже его голос уже доносился со двора. Он что-то говорил о военной авиации. Затаив дыхание, она продолжала слушать его ещё некоторое время, но голос вскоре стих.

Она снова принялась высвобождать подол из перил, изо всех сил потянув на себя край платья, и тут что-то, вроде высокого сооружения на её голове, пошатнулось и звонко задребезжало... Она протянула руку к голове, чтобы поправить это, но дотянуться не смогла… Её рука стала короткой, широкой и с трудом доставала до рта. И, когда она в очередной раз попыталась выдернуть подол, это продолговатое, похожее на стеклянное, сооружение на её голове упало, разбившись вдребезги… Похоже, это была цветочница, что принёс ей муж вместе с цветами…   

На шум открылись двери соседних квартир. Соседи прямо с порога злобно наблюдали за её неуклюжими движениями…

Неоднократно извинившись перед соседями за причинённое беспокойство, она продолжала тянуть подол все сильней, и отвратительный треск рвущейся ткани разнёсся по всем этажам…

…Где-то проснулся ребёнок и завопил, как резаный. Озираясь вокруг, она вдруг поняла, что крик доносится из-под её подола.

Кричала дочь… Головка ребенка застряла меж прутьев перил, и она никак не могла её высвободить… Ухватившись за дочь, она наконец-то выдернула её голову и вздрогнула от удивления - уши девочки, оторвавшись, шлёпнулись на пол...

Стоящий в дверях напротив бровастый мужчина, презрительно смотрел то на неё, то на прилипшие к полу, будто пельмени, уши…

- Тьфу! – сказал он, и захлопнул дверь.

Задыхаясь от стыда, она подобрала уши ребёнка, рассовала их по карманам и, подхватив позеленевшую от боли дочь, торопливо, на заплетающихся ногах, сбежала вниз.

Спускалась она долго, а лестнице не было конца… Двери заканчивались, квартиры с жильцами оставались где-то там, наверху, а ступени уходили все ниже и ниже…  Голос мужа раздавался теперь откуда-то сверху. Он по-прежнему говорил о военной авиации. И музыканты играли где-то наверху. Потом и муж, и музыканты, будто куда-то ушли... Затем хлопнули дверцы автомобилей, послышались голоса соседей:

- Будьте счастливы!..

Всхлипывая у неё на руках, дочь маленькими ручонками размазывала по лицу кровь от оторванных ушей, затем сунула окровавленные пальчики в рот и, посасывая их, затихла.

Держа ребёнка на руках, она перегнулась, посмотрела вниз, потом вверх. Лестнице не было конца…  Она попыталась представить, в какой стороне дверь, ведущая во двор, но никак не могла вспомнить, где могла заканчиваться вся эта бесконечность… Тогда, присев на ступеньки, она принялась укачивать дочь, подпевая ей тихим голосом: - А - а - а!.. Девочка, спрятав голову ей подмышку, заснула.

Она ещё некоторое время сидела на ступеньках, вслушиваясь в тишину, и услышала: где-то далеко внизу вроде бы открылась дверь, и усталый голос матери эхом разнёсся по этой каменной ловушке.

- Скоре-е-ей!.. - звала мать, растягивая слова. - Замучили они меня-я-я!.. Подхватив дочь, она, задыхаясь, поспешила вниз…

Квартира была полна детей… Дети сновали в коридоре, в комнатах пятеро или шестеро катались на велосипедах, те, что были чуть младше, висели, раскачиваясь на занавесках, люстре, остальные дрались, ползали по полу. Двоих мать держала на руках, и каждый жадно сосал её грудь…

Волосы матери отросли и вросли в плечи… Припав к её соскам, младенцы играли с её волосами и заплетали косички.

Опустив дочь на пол, и, чувствуя, как от ужаса холодеет затылок, она спросила:

- Что это?..

- Это у тебя надо спросить, - стаскивая с занавесок малышей, ответила мать.

А потом, подбоченившись, при этом младенцы так и остались висеть на её грудях, вплотную подошла к ней и, с горечью в глазах, сказала:

- Может, скажешь, ты тут ни при чем?!

Малютки подползли к ней и стали карабкаться по ногам, жалобно заглядывая в лицо и мяукая…

Собирая остальных малышей по углам комнаты, из-под шкафов, со стульев, мать сдавленным голосом говорила:

- Сколько раз говорила тебе - достаточно и двоих! Говорила или нет?!...

- Говорила… - ответила она, опустив голову.

Хрипло ворча, мать собрала детей в огромный, пыльный мешок:

- Почему ты не послушалась меня?..

Вытащив последнего из-под подушки и тоже сунув в мешок, она завязала его толстой верёвкой и, взглянув на неё расширенными глазами, сказала:

- Ну, давай, скорей.

…Чувствуя, как дрожат колени, она прошла на кухню и принялась искать спички, затем, еле волоча ноги, вернулась, и подала коробок матери. Та, взяв у неё спички, спросила:

 - А керосин?..

Бутыль с керосином стояла в спальне в шкафу. Отдав керосин матери, она прижалась к стене, закрыв лицо руками, и стала смотреть сквозь пальцы, как мать открывает бутылку, выливает содержимое на огромный, в человеческий рост, мешок, набитый детьми, и, отступая, бросает на мешок горящую спичку…

Мешок вспыхнул, заверещал, пронзительно завыл, задёргался, запрыгал, охваченный пламенем, по комнате, и из его горловины повалил дым. Он стал биться о стены, застонал и грохнулся об пол... Чёрный дым заполнил комнаты, скрыв все из глаз…

…Задыхаясь и кашляя, она долго металась по дому…

- Мама! – звала она, но никто не отзывался…

…Очень долго она шла сквозь дым… Стены, коридор - все растворилось, исчезло в чёрном дыму. Она шла прямо сквозь тьму…

В глубине дыма показался чей-то знакомый силуэт… Она тут же узнала его по сгорбленной спине. Это была учительница Сурая. Приподняв скрюченным указательным пальцем своё веко, тяжёлой морщиной прикрывающее левый глаз, она посмотрела на неё, и грубым мужским голосом приказала:

- А ну, покажи руки!

Руки были черны от сажи... Она вытянула их, показывая Сурае, и виновато опустила голову.

Учительница подняла и второе веко, внимательнее изучила её руки, потом, вскинув голову, пристально всмотрелась в её лицо и злобно пробормотала:

- Иди, пусть родители придут.

Опустив свои веки-морщины на глаза и волоча в дыму ногами, она ушла, но её голос ещё долго раздавался откуда-то позади... Где-то там, уставившись на кого-то, она говорила:

- А ну, покажи руки! Иди, пусть родители придут…

Но ушла Сурая недалеко. С трепещущим сердцем она слышала позади себя, как, пройдя ещё немного, та снова наткнулась на кого-то, но, ничего не говоря, остановилась на миг, и, прорезая кривобоким телом дым, молча двинулась дальше, шаркая ногами…

Дрожа и вслушиваясь в тишину до звона в ушах, она поняла, что Сурая идёт не одна.

…Скоро и сама она двигалась сквозь дым в чёрной толпе, касаясь плечами идущих рядом…

 Люди позади опять наступали ей на подол, заставляя спотыкаться, и проходили мимо. Кто-то вдруг подпрыгнул, сел на её подол, волочившийся по земле, и, визжа от удовольствия, пополз следом прямо на нем.

Она оглянулась, но не узнала - кто... Это была круглолицая молодая женщина. Она сидела на подоле, как у себя дома на уютном ковре, поджав под себя ноги, трясла головой и визгливо смеялась...

Лицо женщины показалось очень знакомым, но она никак не могла вспомнить, то ли видела её на фотографии, то ли эта женщина приходила когда-то к ним…

…Отца несли далеко впереди… Время от времени он всхлипывал, как совёнок. Из гущи сизого дыма отзывались другие совы… От ужаса у неё зашевелились волосы, тело охватил озноб… Она попыталась укутать шею в ворот платья, но не смогла… Платье оказалось без воротника.

…Совиные голоса слышались совсем рядом… Казалось, кто-то зовёт её из гущи толпы. Потом раздался чей-то приглушенный смешок. Воровато оглянувшись по сторонам, она постаралась выбраться из процессии, но тут кто-то толкнул её в спину концом трости и сухо приказал:

- Иди-иди, не оглядывайся.

Она узнала голос, не оборачиваясь назад. Это была её учительница по географии – Сугра. Её маленькие зрачки, как всегда, нервно косили, в краях посиневших губ по-прежнему виднелась засохшая слюна, в руках она держала ту же указку, чей сломанный конец некогда постоянно цеплялся за сгибы старых карт и рвал их.

Неожиданно кто-то взвыл совсем рядом, затем повернул к ней птичью головку, выпучил круглые глаза и, тряся поросшим перьями подбородком, заухал, наводя на неё жуть… Дрожа от страха, она закрылась руками и заплакала.

- Плачь, детка, плачь… Самое время плакать.

Это опять была бабушка – старшая сестра матери. Она тащилась на своих костлявых, кривых ногах где-то в передних рядах, но время от времени поворачивала к ней узкое лицо, и, задыхаясь от наслаждения, шипя сквозь металлические зубы, приговаривала:

- Ой, как много придётся вам плакать… Так и сдохнете!.. И подыхать будете со слезами!

На плече бабушки сидел воробей и смотрел на неё черными бусинками глаз. Розовый дождевой червь обвивал шею старухи ожерельем, свернув головку на манер застёжки на её сгорбленной спине.

…Она выхватила из рук высокого мужчины, идущего рядом с Сугрой, мухобойку, которой тот отгонял насекомых, и ударила бабку изо всех сил так, что бабушка зажужжала, как муха, и умолкла. На асфальте от неё осталось влажное пятнышко не больше ногтя…

…Кто-то схватил её за руку и вытянул из толпы.

 Это была Фатьма. Белый передник и белая лента в волосах, как всегда были в чернильных пятнах…

…Подмигнув ей, Фатьма мотнула головой куда-то в сторону.

…Удаляясь от процессии, они ещё какое-то время слышали позади злой свист указки Сугры… Преследуемые этим звуком, вздрагивая от каждого взмаха, они убежали за школу, забрались в огромный люк у входа в спортзал и задвинули крышку.

…Люк был полон железок и мелкого, похожего на известь, порошка...

- Сугра в жизни не догадается, что мы тут. Отсидимся, а после второго звонка вылезем… - дрожа, прошептала из темноты Фатьма.

 …Когда прозвенел второй звонок, по крышке люка пробежали дети, топая, как лошади… Потом наступила тишина и кто-то, как в дверь, постучался в крышку…

…Сквозь щель виднелось зеленоватое ухо географички… Некоторое время оно двигалось вверх-вниз вдоль щели, потом щель со скрежетом раздвинулась и в отверстие просунулся, похожий на молоток, острый нос учительницы… Обнюхивая внутренность люка, она сунула в щель костистую, точно вилка, руку с кривыми пальцами, и, шаря по-скорпионьи, начала искать их, стараясь добраться как можно глубже.

…Затаив дыхание, они прижались к стенке люка.

…Рука-скорпион долго шарила, и, наконец, нащупала ногу Фатьмы…

Затаив дыхание, Фатьма вжалась всем телом в стену люка… Пошарив по ноге, рука вдруг тисками впилась ей в щиколотку.

…Пойманная Фатьма грустно посмотрела на неё из темноты, словно в последний раз… И тут она увидела её глаза… заблестевшие стёклышками слез…

…Ухватив Фатьму за щиколотку, учительница, приподняв, перевернула её, подержала некоторое время вниз головой, а потом, царапая её и разрывая платье, протащила сквозь узкую щель наружу.

…Голос Фатьмы послышался сверху… Девочка сначала промяукала, как котенок, затем закудахтала по-куриному и протяжно заржала.

…Чувствуя дрожь в коленях, она выглянула в щель и увидела, как Сугра, оседлав Фатьму, размахивая тонкой, длинной указкой и хлестая девочку по бокам, с криками «Эге-ге-гей!..» понеслась в сторону массивного, наводящего трепет, здания школы…

Ржание Фатьмы все удалялось, а в люке становилось все темней и темней… Или это темнело на улице?! Как бы там ни было, люк, будто сузился и стал нагреваться...

…Вдруг почувствовав, что задыхается, она попыталась отодвинуть крышку, чтоб вдохнуть полной грудью, но ей не удалось это сделать. Казалось, на крышку навалили пудовую гирю.

…Она осталась сидеть на дне, среди всякого хлама и, кажется, заснула.

Ей снилось, как, обливаясь холодным потом и чувствуя слабость во всем теле, она, прищурившись, аккуратно льёт ртуть в ухо спящей Сугры…

…Ртуть тяжёлыми, плавными каплями выливалась из градусника и серебряным вареньем текла в несоразмерную с огромным ухом маленькую, с росинку, ушную раковину учительницы, которая при этом стонала от удовольствия…

…Ртуть вытекла вся, а Сугра продолжала стонать, и теперь она стояла, не зная, куда девать пустой градусник. Воровато оглянувшись по сторонам, она бросила его в ушную рако­вину учительницы… потом постояла, вслушиваясь в долгий свист градусника, падающего в ухо Сугры, словно в пропасть, со стуком ударившись на глубоком дне обо что-то.

…И тут Сугра, широко раскрыв глаза, посмотрела на неё… и, скривив заблестевшее ртутью лицо, спросила:

- Это ты?!

…Её держали вниз головой и невозможно было разобрать, сон был это, или нет… Так и поднесли к маме, лежавшей в белой рубашке на белой кровати… И маму она увидела перевёрнутой. Так она походила на какое-то насекомое, державшее кровать на спине.

Потом её туго спеленали и отнесли в полутёмную комнату, полную запелёнатых детей, положили на что-то, стоявшее в углу, и ушли.

Как только врачи удалились, дети в пелёнках сдвинулись в ряд и хором запели какую-то душераздирающую песню о детстве, и ей стало больно.

…Особенно выделялся один голос. Присмотревшись повнимательней, она заметила младшую дочь… В тесной, цветастой пелёнке, со стиснутыми руками и ногами, она пела звонким, трепещущим от волнения, голоском…

…Ротик её открывался и закрывался, как птичий клюв... И тут она вспомнила, что не кормила её с прошлой недели…

…В комнате включили свет... Ослеплённые ярким светом, дети расползлись по полу, будто улитки… Ворвавшись в комнату, врачи в белых халатах бросились ловить детей. Грохоча по полу железными каблуками, они бежали из стороны в сторону, но им так и не удалось никого поймать... Дети уползали вверх по стенам… Двое заползли на потолок и повисли там вниз головой…

 …Она долго ползла в стайке запелёнатых детей, прижимаясь животом к холодному полу и обливаясь потом…

Добравшись до верхнего угла стены, дети один за другим нырнули в чёрную дыру на потолке, и исчезли там. Некоторых все же удалось поймать. Врачи связывали их, складывали на каталки и торопливыми шагами увозили куда-то.

…Ребёнок, ползущий впереди неё, был совсем щупленьким… Он легко заполз в дыру и, выглянув оттуда, подмигнул:

-Иди, иди, голубка ненаглядная…- хрипло сказал он грубым мужским басом… и исчез в темноте.

 И тут она сообразила, что это - усатый, седой мужчина, вот почему вдруг так запахло горьким табаком…

…Подползя к дыре, где все ещё стоял тяжёлый запах табака, она заглянула в её бездонную тьму…  Из дыры несло сыростью и плесенью… Откуда-то издалека еле слышно доносились странные звуки… Будто там, на другом конце, кого-то купали, поливая водой… или текла река? ...

…Втиснув в дыру сначала голову, а потом и все тело, она поползла, обдирая лицо о шершавые стенки душного лаза, набитого приползающими детьми.

…Дорога была длинной и никак не заканчивалась… Но вот, шершавая стена закончилась и пошла сырая земля, чуть тёплая, словно кто-то только что лежал на ней. Было так тихо, что шуршание земли оглушало её...

…Вдруг откуда-то, совсем вблизи дохнуло родным. Принюхиваясь, она поползла туда.

…Отец лежал в самом теплом месте, ползая по его лицу и щеке, она сползла на подбородок.

…Глаза и ноздри отца были забиты землёй, лицо изменилось - нос заострился и вытянулся, брови вздёрнулись вверх, усы стали жёсткими, как проволока, и топорщились.  Она выпростала из пелёнок руку и дотронулась указательным пальцем до его усов. Волосок задрожал, будто струна, и его звук растёкся по земле тёплой водой.

Она водила пальцем по усам и в утробе земли зазвучала давно знакомая грустная мелодия… На эти звуки со всех сторон начали сползаться насекомые и, собравшись в круг, уставились на неё тусклыми, безжизненными глазками.

…Она высвободила и другую руку и заиграла на отцовских усах в две руки.

 …Она играла, играла, а глазки улиток, червяков, слизней становились все шире и шире…

Самая маленькая из улиток была похожа на её младшую дочь… Шевеля торчащими рожками, она повернула к ней голову, величиной с булавочную головку, и осиротело смотрела на неё жалкими глазами, полными печали…

Она играла, а волосинки отцовских усов выпадали, будто высохшая трава, и, в конце концов, закончились.

Музыка оборвалась… Улитки замерли…  И вдруг, расползшись по сторонам, собрали вонзившиеся в землю, как стрелы, волоски, принесли их ей и вновь заняли свои места...

…Как она ни старалась, но воткнуть волоски обратно никак не удавалось… А улитки смотрели на неё полными любви и отчаяния глазами…

Тогда от смущения пришлось забраться к отцу в карман.

…Карман изнутри весь заплесневел… В верхнем углу, поджав ноги и опустив голову, сидела мама… Большой иголкой она штопала дырку на дне… и, увидев её, сказала:

- Вот почему мы вечно живем в нужде! С такой дырой разве удержатся в кармане деньги?!

…Сунув голову в дыру, она выглянула наружу…

…Там сиял ослепительно-яркий свет... Люди с важными лицами расхаживали по светлому вестибюлю в ожидании лифта.

…Двери лифта раскрылись, затем закрылись и она вместе с незнакомыми людьми очутилась внутри… Она долго поднималась с ними куда-то вверх, в душной кабине лифта, прижатая лицом к зеркальным стенам… От духоты запотели зеркала и затуманились лица людей… Задыхаясь, она ещё долго плыла вверх вместе с людьми без лиц…

…Дверцы, наконец, открылись, и все вышли в большой зал с зеркальным полом… Зал наполняла торжественно одетая публика. Похожие на маки, заколки в волосах женщин, жемчуга, бриллианты, смокинги мужчин переливались в ярком свете зала. И лица людей сияли, как их одежды... При виде её все громко зааплодировали, забросали её цветами, и закричали:

- Браво-о-о!!!

…Она ловила цветы на лету, вежливо кланялась. Потом кто-то пощёлкал в стоящий перед ней микрофон и отошёл в сторону, а она, поднеся к губам длинную, чёрную зурну, заиграла, раздувая щеки, давно забытую всеми весёлую мелодию… Играла, играла…  и вместе с щёками надувались её уши… потом все тело… И вот уже ноги оторвались от земли… Поднявшись в воздух и продолжая играть, она пролетела над восторженно аплодирующей публикой, кричавшей ей: «Гениально!..»

…Так, продолжая играть на зурне, она долго парила над городом… Звуки зурны растекались по улицам, будили спящих, те высовывались из окон, выходили на балконы, и смотрели на неё…

И вдруг кто-то снизу выкрикнул:

- А почему ребёнок без трусов?..

Тут кто-то стащил её за подол со сцены, вырвал из рук зурну и сказал:

- Постыдилась бы…. Сыграла бы хоть что-нибудь грустное.

…Улицу заполняла мрачная толпа…

…Впереди рядами возвышались оголившиеся венки, позади – люди в чёрном… В конце процессии виднелся гроб с телом отца...

Толпа наплывала прямо на неё…

Устав таскать гроб, они пристроили к нему колеса и теперь волокли за собой как арбу…

Лицо и челюсти отца подрагивали, и от этого черты его лица исказились – нос свисал до самого рта, уши лежали на плечах…

…Она поднесла зурну к губам, надула щеки и заиграла грустную мелодию…

Играла и чувствовала, как по щёкам текут слезы...

…Тело отца теперь тянул дедушка... Он шёл, задыхаясь, переложив верёвки через плечо, вытянув длинную шею, будто вёз арбу, полную сеном.   Иногда он откусывал кусок от длинного ломтя лаваша, который держал в руке и всхлипывал:

- Мой бедный сын…

Продолжая волочить гроб, дедушка вытащил откуда-то бутылку воды и с громким бульканьем отпил из неё, но вода полилась у него из носа и он, навьючив на себя пару обессилевших от долгого хождения людей, потащил свою неподъёмную ношу дальше.

…Она долго бежала за дедушкой, но догнать его не смогла.

Ещё долго маячила впереди его высокая фигура с людьми на закорках, и вскоре он вовсе пропал из виду…

- Мама! …- зарыдала она, стоя посреди дороги.

- Что, доченька? …

…Мать потолстела и была тут рядом. Покачивая животом, она подошла к ней, потом, наклонившись, долго смотрела ей в лицо…

…Ей хотелось рыдать, но она плаксиво заскулила…

 Подхватив на руки, мать прижала её к груди и, покачивая, запела:

-А-а-а…

…Соски мамы были гладкими и твёрдыми, как пуговицы, и, как она ни старалась, ей не удалось выжать ни капли...

…Мама качала её сначала медленно, потом все быстрей и быстрей, а потом легла, прижав её к груди, и стала качаться вместе с ней.

Они ещё долго, молча раскачивались, как вдруг, ощутив какой-то смутный страх, она оглянулась на лежащую рядом мать.

…Ее укачало, и она уснула… В полураскрытом рту матери мелко подрагивал безжиз­нен­ный язык и чем сильнее они раскачивались, тем громче становился мамин храп... Время от времени, глотая воздух, она рычала по-львиному… и этот рык приводил её в ужас…

…Спрятавшись с головой маме подмышку, она начала ждать, сама не зная чего... Тут, в самой глубине, тихо тикали маленькие часики... но мамино рычание не давало маленьким стрелкам двигаться, и они остановились.

…От маминого рычания волосы стали дыбом… солнце посерело, покрылось темными пятнами… со скрипом стирались невидимые канаты качелей…

…Рычание матери, в конце концов, перешло в дикий рёв… и качели, сорвавшись с перекладины, полетели куда-то в пустоту…

…С головой подмышкой у матери, слушая, как начинают тихонько тикать часы, долго летела и она… На полдороге качели вдруг обо что-то ударились и с грохотом рухнули на землю.

…Поднявшись, прихрамывая, онапошла искать мать вдоль бесконечной ровной стены, но так и не нашла…

…Храп доносился теперь откуда-то из-за стены…

Там, за стеной, под часами с маятником, в глубоком кресле с бархатной обивкой сидел дедушка… С очками на носу, вздёрнув брови и покачивая ногой, он раздражённо читал газету…

Увидев ее, он замер, ещё выше вскинул брови над очками и сказал:

- Ого!

Подойдя к нему и указывая на своё ушибленное колено, она сказала:

- Эта нога.

Дедушка долго смотрел на неё широко раскрытымиот удивления глазами, видимо, ждал, что она скажет ещё.

Приблизившись ещё на шаг и, выставив вперёд больную ногу, она ещё раз сказала:

-Вот она, сломана.

Дедушка перевёл взгляд на ушибленное колено, покачал головой и, тряся вторым подбородком, пробормотал:

- Если сосед плохой – съезжай, если болит нога - отрежь.

Присев, она долго рассматривала свою ногу...

…Внутри колена тоже тикали часы… а когда она открыла коленную чашечку, часы зазвонили...

На этот звон дедушка задрал брови ещё выше, вытянул шею и нервно повторил:

- Ого?!.

Потом стащил с ноги огромный башмак и, размахнувшись посильнее, швырнул в неё.

…Башмак пролетел над ней и попал в лицо стоявшемуза её спиной длинноносому мужчине с корзиной в руке… Тот упал на колени и, всхлипывая, пополз вперёд, обогнул её сбоку, замер у дедушкиного кресла и плаксивым голоском стал что-то лепетать на непонятном языке…

…Мужчина говорил, жалобно скуля, а дедушка морщился, качал головой, тряся отвислым подбородком, и повторял:

-Нет!..

Тут вдруг откуда-то появились ещё несколько длинноносых мужчин, точно также подползли на коленях к дедушке, окружив кресло, и стали о чем-то бормотать плаксивыми голосами.

Слушая их, дедушка вздыхал и повторял:

- Ого?!

Потом дедушка встал, схватил большую лейку, стоящую рядом с креслом, и начал поли­вать стоящих на коленях мужчин… И тут она увидела, как на одном из них появились листья… но, вглядевшись повнимательнее, поняла, что это не листья, а зелёные иглы, как у ежа.

«Мужчина-ёж» медленно повернул к ней свою узкую мордочку, нажал на чёрный шарик на кончике носа и послышался странный сигнал.

…Успокоившись, дедушка вновь опустился в кресло и широко зевая, уставился на неё.

Откуда-то появилась жена дедушки, величиной с горошину… Она прыгнула дедушке на ладонь и, размахивая руками, стала что-то говорить писклявым голоском, обращаясь к стоящим на коленях мужчинам… Закончив речь, она, словно клоп, побежала по руке дедушки, вскарабкалась по шее и исчезла в ухе…

…Мужчины обернулись… и по-прежнему, стоя на коленях, поползли в её сторону.

…Впереди полз «мужчина-ёж» … Время от времени сворачиваясь в клубок, он метал в неё зелёные иглы, торчащие у него из спины … Иглы со свистом проносились над ней и попадали кому-то в спину…

…Нужно было бежать, и она побежала…

Одна её нога оказалась длиннее и поэтому приходилось бежать, переваливаясь, точно утка.

…Позади доносился сердитый голос дедушки. Вздыхая, он все повторял:

- О - го?!!

…Мужчины, наконец, догнали ее, повалили на землю и под её истошные крики принялись выдирать ей перья.

Она долго кричала, пока они не выщипали ей все перья, а потом, ощипанная донага, прикрывая грудь и бока, побежала из последних сил…

…Далеко убежать ей не удалось… Поймав, её снова повалили, связали ноги, заломили руки за спину, вынули язык и… содрогаясь всем телом, она ощутила, как к горлу приставили острый нож… как он медленно заскользил по её жилам, как по шее начала струиться тёплая кровь… и послышался голос бабушки:

- Оставьте голову, - звонким голосом приказала бабка, - так будет красивее.

…Она говорила и одновременно разводила огонь, кажется, собиралась сварить ее…

Вскоре послышался треск разгорающихся дров.

…С трудом высвободившись из рук мужчин, скользя в собственной, хлеставшей из горла, крови, она побежала, хромая, с болтающейся на почти перерезанной шее, головой…

…Мама проснулась, потянулась лёжа, посмотрела на её голову, свисающую на плечо и, зевнув, сказала:

- Ложись спать. Нам завтра рано вставать.

…Она долго лежала с повисшей на одном лоскутке кожи головой у ног матери и хрипела, уставившись в пасмурное небо.

…Легкий ветер все крепчал... …Сквозь вой ветра откуда-то издали опять послышались совиные голоса...

…Процессия проходила где-то совсем рядом…

 …Она захотела крикнуть, но не смогла… из горла, булькающего кровью, вырывался лишь хрип.

- Сними доспехи, Гектор! В битву не ходи!.. - прохрипела она и потеряла сознание.

…Ее завернули в саван и понесли рядом с отцом…

…Впереди шла бабушка, мамина мама, на ходу приседая и всплёскивая скрюченными руками.

- Уходит моя деточка… а… а… - то ли причитала, то ли смеялась она.

…Кто-то сзади толкнул бабушку, она упала, и толпа тяжёлыми шагами прошлась по ней, втоптав её в землю…

…Съёжившись в своем саване, она взглянула на огромную голову плывущего рядом отца… и увидела, что кожа на его лице вздымается и опадает, словно тяжело дыша. По мере того, как со звуком раздвигающихся мехов гармони, распрямлялись и собирались морщины на лбу отца, из уголков его закрытых глаз текли крупные слезы…

…Перебравшись в гроб к отцу, она сунула голову в его огромную, тёмную ушную раковину и, будто ища кого-то, гулко прогудела:

- У… у!!!

…Её голос отозвался эхом внутри головы… и в самой глубине кто-то протяжно ответил ей, прогудев:

- Угу-гу… - и умолк.

Напрягая зрение, она долго всматривалась в темноту ушного прохода, удаляющегося куда-то вдаль, но ничего не увидела. Где-то там, на самом краю тьмы, будто дул ветерок и поскрипывала чья-то дверь…

Вступив в ушной проход ногой, она влезла туда и остановилась. Постоявнеподвижно, пока глаза привыкали к темноте, она, оглядываясь и всматриваясь в кривые-косые ступеньки, ведущие вглубь, двинулась на скрип.

…Внутри было мягко… Она шла, как по ковру… Вскоре дорога свернула и ступеньки повели куда-то вверх... Скользя и спотыкаясь, она поднялась по ним…

…Старая, облезлая дверь со скрипом хлопала под порывами ветра… Она вошла в неё и остановилась.

…Прямо напротив двери сидели в ряд, сложив руки на коленях, и молча смотрели на неё молодой дедушка по отцу, отец деда и совсем молодая мать отца.

Отец, с аккуратно зачёсанными набок каштановыми волосами, как на детской фотографии, сидел на коленях у дедушки. Над ними висела большая фотография в массивной раме. На фотографии были они же, в той же одежде, с теми же лицами и также сидели в ряд. Отец был в той же поношенной чёрной курточке, что на фотографии… Увидев её, он соскочил с дедушкиных колен, подбежал к ней, подняв своё детское личико, взглянул снизу-вверх, потом, опустившись на пол, пыхтя, стащил свои стоптанные ботиночки, надел ей на ноги, зубами затянул узел на шнурках, затем на четвереньках вернулся назад и опять вскарабкался деду на колени.

…Дед и прадед махали ей руками, призывая к себе. Она подошла, села рядом, и онивсе вместе сфотографировались.

Фотограф повесил на стене под старой фотографией новую, и у неё сжалось сердце, когда она, вместо себя, увидела среди них смуглую, горбоносую старуху…

Ткнув пальцем в старуху на фото, она спросила:

- Это я?..

- А кто - я?! -  нервно откликнулся фотограф.

…Отец снова слез с дедушкиных колен, подбежал к ней и, потянув за руку, увёл уже знакомой ей извилистой, скользкой дорожкой по направлению к свету… Они долго шли по полутёмным, извилистым дорогам…  остановились у выхода и отец, молча указав рукой на процессию, плывущую чёрной змеёй где-то внизу, заплакал, беспомощно размазывая слезы по щёкам.

Она попыталась успокоить отца, взяв на руки и отвлекая песенкой, но он не унимался…

…Тогда, прижав его к груди, она бросилась в толпу, расталкивая людей, и побежала вперёд…

…Она бежала, бежала… а небо все темнело, темнело… Поднялся ветер, заморосил дождь, а толпе все не было конца … Жёсткая ткань черных балахонов царапала ей лицо, сдирала кожу на шее и руках… босые ноги спотыкались об острые носы их туфель, ранящие до крови…

…Где-то рядом закричала сова… Она остановилась и, тяжело дыша, оглянулась в сумраке по сторонам…

…Вокруг густо росли деревья с широкими, плотными листьями… Под сильными порывами ветра они жались друг к другу и шумели листвой, откликаясь на совиный крик…

…С замирающим от ужаса сердцем она прижалась к огромному дубу, потёрлась щекой о его корявый ствол и, плача, прошептала:

- Боюсь...

Прислонившись ухом к стволу и холодея от ужаса одиночества, прислушалась. …Из глубины дерева не доносилось ни звука… Иногда казалось, что там, внутри, что-то с треском ломается… Подняв голову, она посмотрела на его крону.

…Дуб давно высох… Его голые сучья искривились, подобно конечностям пожилых людей… Сквозь ветви виднелся клочок неба и серп луны… Оттуда доносились бесчисленные людские голоса…

…Небо заполняли люди… О чем-то разговаривая, сердито споря, они будто надвигались на неё…

От гула их голосов небо тяжелело, медленно, неумолимо опускалось вниз и, оседая на деревья, сгибало их ветви…

…Она ящерицей вскарабкалась вверх, цепляясь за кору, забилась в тёмное дупло и, дрожа всем телом, затаила дыхание, прислушиваясь к шуму леса...

…В дупле было холодно, сыро и пахло грибами. Вдруг что-то щёлкнуло… Кто-то рядом зажёг спичку и взглянул на неё круглыми глазами, потом от той же спички зажёг свечу…

…Это был маленький, тощий, седой карлик… Шмыгая носом, нависающим над беззубым ртом, он глядел на неё близко посаженными карими глазами. Кроме удивления и страха, его лицо выражало нечто странное, чего она не успела понять.

Присев напротив, он чуть ли не шёпотом спросил:

- И тебя заметили?..

- Кто?

Маленький мужичок ткнул тонким, как иголка, пальцем куда-то вверх и тихо продолжил:

- Они.

Все ещё дрожа от ужаса:

- Да, - ответила она.

-  Сюда они войти не смогут, - сказал он, - не бойся…

Вдруг его лицо расцвело в улыбке, взгляд смягчился:

- Голодная?.. – спросил он.

- Да…

Карлик встал и, тихо затопав маленькими ножками, ушел вглубь дупла, что-то сдвинул внизу, в полутёмном углу. Прошло немного времени и дупло наполнилось запахом еды, мужичок, обжигая руки, поставил перед ней сковороду, размером чуть ли не с себя, улыбнулся одними глазами, и сказал:

- Ешь.

…У еды был незнакомый вкус.

Карлик сидел напротив, подперев личико ладонью, смотрел круглыми глазками, как она ест и гладил её по голове.

- Где твои родители?.. – спросил он.

Кусок застрял у неё в горле, на глаза навернулись слезы.

- И отец и мать умерли… - ответила она.

Глаза карлика тоже заблестели… Еле сдерживая слезы и кривя губы, чтоб не заплакать, он прошептал:

- Джа-ан… Ну, не плачь, ешь.

…Жуя еду, она чувствовала, как её веки набухают от слез, и они капля за каплей льются прямо на сковороду...

И карлик заплакал вместе с ней, приговаривая:

- Джа-ан… джа-а-ан…

Потом он скрылся в темноте дупла, принёс оттуда старые, выцветшие тряпки, укутал её, снова погладил маленькой ручкой по голове, вытер ей рукавом нос, улыбнулся и, подмигнув, сказал:

- Спи, малышка, спи. Завтра взойдёт солнце, запоют птицы, вырастут грибы…

Затем снова усевшись напротив, подпёр щеку рукой и, не сводя с неё глаз, все повторял:

- Джа-ан…

…Закутавшись в тёплое тряпье, глядя на пламя догорающей свечи, она уснула…

Во сне на неё снова надвигалось небо, полное людей… Они что-то говорили ей с недовольными лицами, гудели и ругались…

 

* * *

 

…Она проснулась под утро… сонными глазами осмотрелась вокруг...

В дупле было пусто. Не оказалось ни карлика, ни пня, ни сковороды…

Она выглянула наружу…

Лес окутывал тяжёлый туман… Изредка посвистывали птицы. Вокруг дерева выросло множество грибов.

Она захотела крикнуть, позвать карлика, но вспомнила, что не знает его имени … Приложив руки ко рту и растягивая слова, она позвала:

- Джа-ан!..

Её крик пролетел меж деревьями, и они, зашелестев листьями, отозвались:

- …Джа-а-а-а-н…

…Ей стало холодно, забившись в угол, она укуталась в шаль, поджала колени к подбородку и заплакала...  А деревья еще долго, качая ветвями, продолжали шептать:

- …Джа-а-а-а-н…

Немного спустя поднялся ветер… Откуда-то издалека вновь начал доноситься тот самый ужасающий гул…

Высунувшись из дупла и дрожа всем телом, она взглянула вниз.

…Сминая сучья и сухую листву, шагая через весь лес, толпа проходила под дубом, на котором она сидела … Ветер все так же трепал волосы мёртвого отца…

Люди в чёрном, почуяв что-то, остановились, подняли свои вытянутые лица и, глядя на неё с ненавистью, прокричали:

- Постыдись!.. Слезай!!!

…Она вылезла из дупла и спустилась на землю.

Ветки цеплялись за платье, рвали его…

Кто-то ударил её по щеке и, вытолкнув в центр толпы, выкрикнул:

- Постыдилась бы!..

…И, воя по-совиному, она двинулась вслед за покойником в самой гуще высоких людей в чёрном…

…И опять ей послышался чей-то плач… Кто-то плакал знакомым голосом… Повернувшись, она незаметно вышла из толпы и пошла…

 

* * *

 

...Сердце оборвалось…

…Это была мама… В пелёнках, с соской во рту, она молча смотрела на неё круглыми глазами…

Вдруг выплюнув соску, мать, синея от напряжения, заплакала...

Она подошла к матери, взяла её на руки, сунула соску ей в рот и стала укачивать, напевая:

- А-а-а!..

Мать не унималась - снова выплюнула соску и зашлась в крике.

Оглянувшись вокруг, она второпях расстегнула ворот рубашки и сунула грудь в холодеющий от плача рот матери. Мать принялась жадно сосать, а у неё потемнело в глазах, закружилась голова…

…Она выдернула онемевший сосок изо рта матери, но та не отставала, выпростав ручонки из пелёнок, крепко вцепилась в её истекающую кровью грудь…

…Они долго боролись, пыхтя и царапая друг друга, но одолеть мать ей так и не удалось. Грудь снова оказалась у матери во рту, и, истекая кровью, она потеряла сознание…

…Она очнулась от стонов матери…

Мать, сгорбившись, сидела спиной к ней и плакала, причитая: «О горе мне».

Дрожа от слабости, она на четвереньках подползла к матери…

Мама сидела, обхватив живот жёлтыми руками...

…Она дотронулась до её живота. Казалось, он набит камнями. Стоя на коленях, она стала массировать его, разминая пальцами камни…

Камни размягчились и, закрыв глаза, мать заохала:

- Ох-хай…

Тут к ним подошла, невесть откуда появившаяся, тётя - сестра матери. Раскачиваясь массивным телом, тётка устроилась напротив, поджав под себя ноги, и стала вместе с ней белыми, пухлыми руками мять и месить, будто тесто, мамин живот. Достав из-под кровати миску с мукой, она высыпала её матери на живот, замесила тесто, затем нарезала его на части, собрала все в подол, встала, закрыла глядящие в одну точку глаза матери, накинула на её лицо белую ткань и тихо сказала:

- Умерла.

Руками, испачканными мукой, тётка собрала на затылке растрепавшиеся волосы, аккуратно укрепила на голове, взяла её за руку и сказала:

- Пойдём.

Указав на маму, она, с трудом ворочая онемевшим языком, спросила:

- А она?..

- Она умерла, - холодно ответила тётя.

Тётка тащила её за руку, а она, оглянувшись, заметила, что мать, откинув с лица край покрывала, одним глазом смотрит им вслед…

…Тётин двор был напротив их дома. Они зашли во двор и тётя, усадив её у тендира5, протянула ей кусок теста.

-На, поиграй…

…Тесто было белым и мягким, легко мялось в руках.

Она слепила из теста маленьких человечков, выстроила их в ряд друг против друга, и затеяла бой. Когда ей это надоело, она побросала их в тендир, наклонилась и стала смотреть, как они с треском горят и обугливаются.

Стащив ещё пару кусков теста, она вылепила фигурки покрупней. Сделала им носы, рты, а потом швырнула фигурки в огонь и, подпрыгивая у края тендира, с радостью следила за тем, как они горят.

…Вскоре тесто закончилось… У края тендира осталась лишь тётка, похожая на наваленные друг на друга куски теста… Тётя сидела спиной и не видела её по-волчьи хищных глаз.

Она на цыпочках, осторожно приблизилась к тётке сзади.

Та, лепила хлеб, наклонившись над тендиром, так, что её голова находилась над ямой тендира, а зад возвышался наверху…

…Упёршись плечом, она столкнула в тендир и её…

Тётка свалилась в тендир вниз головой и безмолвно сгорела вместе с человечками из теста…

 …Покончив с тёткой, она почувствовала, как кровь, пульсируя, толчками заливает ей глаза, стучит в висках, и она стала искать, что бы ещё сжечь.

…Во дворе оставалась лишь круглая, белая, тоже похожая на кусок теста, тётина кошка…

Подбежав к кошке, она схватила её за хвост и швырнула её туда же, в огонь тендира. Потом, встав у края и грызя ногти, она долго смотрела как горит визжащая кошка…

…Тут откуда-то появился муж, взглянул на её грудь и, вытаращив глаза, со вздохом спросил:

- А где твоя грудь?

…Она взглянула на грудь и покраснела…

Вместо груди там висели сморщенные перчатки.

Муж смотрел на них с отвращением.

- Ну, что ещё ты выкинешь?!  – сказав, он встал и, широко шагая, вышел.

…Она бросилась следом за ним.

Муж шёл по забитой машинами улице.

- Вернись! – рыдая, крикнула она ему вслед, но муж не услышал её.

…Среди прохожих оказался отец… Сунув одну руку в карман, а другой размахивая над головой, он все твердил:

- О, как все призрачно в этом мире!.. – и шел прямо посередине дороги.

Обхватив отца за пояс, она положила его руку себе на шею и повела…

…Отец был сильно пьян и еле волочил ноги…

Она привела его во двор, задыхаясь, потащила наверх по лестнице, и нажала на кнопку звонка.

 …Дверь открыла мама… Зло смерив их взглядом, она захлопнула дверь, и дважды повернула ключ в замке.

Она долго стучала в дверь, но мать не открыла.

Из квартиры доносились звуки музыки: мама играла на пианино и звучно пела…

Очнувшись от этих звуков, отец стал пинать дверь ногами…

Дверь не выдержала, и он ввалился в коридор, упал лицом на пол и долго рыдал, вздрагивая плечами...

Мать вышла в коридор, уставилась сверху вниз на отца … потом, свернув его, как ковёр, перевязала посередине верёвкой, унесла в другую комнату, сунула в стенной шкаф и несколько раз повернула ключ в замке.

…Теперь отец бился в шкафу и ревел, как раненый зверь...

…Не обращая внимания на звуки, доносившиеся из шкафа, мать прошла в другую комнату, снова села за пианино и запела на этот раз со злостью в голосе.

Подойдя к матери, она протянула руку:

- Отдай ключ.

Мать перестала играть, с ненавистью посмотрела на неё, потом вытащила из кармана ключ, повертела его перед её носом, бросила в рот и кажется, проглотила.

…Схватив мать за ноги, она долго трясла её вниз головой, но ключ так и не выпал.

Вместо ключа из её рта вывалилось смятое, изжёванное письмо…

…Она подняла его.

Писал отец. Там было всего одно слово: «Люблю…»

…Почти до крови сдирая пальцы, она открыла дверь шкафа.

…Упакованный в свёрток, отец тихо хрипел.

Как она ни вертела, свёрток развязать не удавалось.

Отец - с головой в животе, ногами на ушах, хрипя, сказал:

- Не трогай… мне так хорошо.

Тогда пришлось, взяв свёрток с отцом подмышку, выйти во двор.

Дворовые дети, завидев её, вприпрыжку подбежали, окружили её.

- Давай играть в «лапту», - сказали они и, не дожидаясь ответа, вырвали у неё свёрток, утащив в другой конец двора.

Она бросилась за детьми, но догнать их не смогла.

Дети вернулись, весело подбрасывая в воздух упакованного отца, встали в кружок и начали перебрасывать свёрток друг другу…

…Она металась из стороны в сторону, но отнять свёрток никак не удавалось… 

Тогда она села на землю и горько заплакала...

Никто не обращал внимания на её слезы – детимчались, догоняя друг друга, с крика­ми щелкая её по голове, по носу, и убежали, перебрасывая друг другу упакованного отца...

…Из свёртка что-то выпало и покатилось по земле…

Она вскочила, подбежала, схватила выпавшее, сжала в ладони... а когда раскрыла ладонь, у неёдрогнуло сердце…

…Это был отцовский глаз… он таял под солнцем, как льдинка… становился все меньше и меньше и, вытекая меж пальцев, капал на землю…

…Она долго сидела во дворе и плакала... Смеркалось… Устав от долгого сидения, она легла на живот.

Опустились сумерки… и мать стала звать её из окна… но она не подняла головы и не взглянула в ту сторону. А мама продолжала умоляющим голосом звать её к ужину… потом устала, ушла в дом и больше не появлялась…

…Во всех окнах дома зажегся свет… лишь их окно оставалось темным.

…Весь вечер она просидела посреди двора, в винограднике, на сырой земле и, обхватив руками колени, наблюдала, как одно за другим гаснут окна дома…

…Она глядела на безлюдный двор, на черные окна и вдруг ей стало страшно, захотелось подняться, пойти домой, но тут…

Она поняла, что не может оторвать ноги от земли…

…Её ноги вросли в землю, переплелись с серыми корнями виноградника и, когда она тянула их, корни шевелились и причиняли ей боль...

Она так и осталась лежать ничком посреди двора с переплетёнными ногами, вросшими в землю…

Немного погодя, луна осветила двор, и она увидела, как виноградные лозы вокруг неё зашевелились, будто змеи и медленно расползлись по двору… Они опоясали весь двор, заполонив буквально все кругом, заползли на машины, вскарабкались на ветви деревьев, обвились вокруг горла дворовых кошек… И вдруг ей почудилось, что и она вытягивается… Все её тело чешется… ноги, руки, пальцы вытягиваются, тянутся…

…И поняла - она и сама становится виноградной лозой…

…и карабкаясь по зданию – по его ступенчатым столбам, окнам, переползая по перилам балконов, извивается всем телом, как плющ…

…Добравшись до последнего этажа, она прижалась к окну их квартиры и заглянула внутрь…

…В дальней комнате горел свет… Дом был полон людей… На потолке вместо люстры висел, раскачиваясь, отец…

Мама, кажется, перебирала рис…

…Отец мерно раскачивался, как вдруг сорвался с крючка и, с грохотом рухнув на пол, застонал…

Мать встала, вытерла руки о передник, залезла на стул и, проверив прочность крючка, повесила отца обратно, на прежнее место, а затем, спустившись вниз, как ни в чем ни бывало, опять принялась за рис.

…Вися под потолком, отец сунул руки в карманы, разнервничался и стал о чем-то спорить с матерью. Потом разозлился и сверху пнул мать ногой в голову.

Тогда мать принесла что-то вроде ремня, крепко стянула им руки и ноги отца, сунула ему что-то в рот и вернулась на своё место…

Потом появились какие-то люди, сняли отца с крючка, завернули в саван и унесли…

…Вцепившись лозой в окно, она вдруг почувствовала, как дрожат от слабости и злости её руки и ноги, почувствовала, как толпа, несущая тело отца, проходит по её плечу, подобно холодной, скользкой змее, извиваясь, ползёт по ней вниз…

Она позвала слабым голосом:

- Мама… - и заплакала.

…Мать все ещё перебирала рис, но, увидев её прильнувшее к стеклу лицо, подошла, открыла окно и, взяв её на руки, начала подбрасывать вверх:

- Не плачь, моя хорошая, - потом увела её в детскую и посадила на ковёр.

 …Отца ещё не унесли… Он все ещё висел под потолком над её головой и смотрел прямо на неё стеклянными, карими глазами…

…Вытянув руку, она дотронулась до него...

Отец закачался, поскрипывая крючком…

Подошла мать, подёргала отца за ноги, потом нажала на живот, как нажимают на пищащую игрушку, чтоб рассмешить её…

…А она заплакала, глядя на жёлтое, безжизненное лицо отца…

Тогда мама сняла отца с крючка, унесла в другую комнату и повесила его там, и теперь скрип крючка некоторое время доносился оттуда…

…Она сильно проголодалась… …подобрала с пола обрывок газетыи стала жевать его.

…Пришёл старший брат... Он принёс кипу газет и, бросив их перед ней, щёлкнул её по носу.

- Ешь, - сказал он, - газеты свежие…

…Появился и муж. Он протянул ей мухобойку.

- Бей мух, - сказал и, смеясь, ушёл.

…Много дней, а может и месяцев, от заката до рассвета, под вой ветров и шум проливных дождей она бродила по дому с мухобойкой в руках, убивала мух, но перебить всех так и не смогла... Потом зажужжал весь дом: ложки, вилки, иголки с нитками – все взлетело на воздух и принялось с жужжанием носиться по дому...

…Она била их сначала совком, потом, стиснув зубы, топором…

Вслед за вилками взлетели в воздух тюфяки… Они летали по комнатам наперегонки с подушками…

С тюфяками она справиться не смогла. Подпрыгнув на люстру, она начала раскачиваться, прыгнула на пролетающий мимо тюфяк и, кружась на нем по комнате, кричала на весь дом:

- Ай джа-а-а-ан!..

Вдруг кто-то снизу спокойным голосом позвал её…

Наклонившись, она увидела свёкра со свекровью. Они стояли посреди комнаты с полными корзинами в руках, смотрели на неё снизу-вверх и спокойно в один голос сказали:

- Спускайся, детка.

Она спустилась и, сгорая от стыда, села перед ними.

Свёкор с болезненным лицом упрекнул:

- Нехорошо, дочка. На тюфяках спят.

…Они долго сидели так, друг против друга, не проронив ни слова, пока не стало темнеть, и ветер не захлопал створками окон... От этого сиденья у неё заболела спина, руки, лежащие на коленях, покрылись морщинами, перед глазами поплыл туман… Взглянув на свёкра, она хрипло закашляла. Свёкор со свекровью тоже стали покашливать, и все трое зашлись в приступе кашля… Кашляя, они смотрели друг на друга, и от этого кашель, казалось, одолевал их ещё сильней… Затем свёкор со свекровью, помогая друг другу и ей подняться со стула, кашляя, перенесли её на кровать, уложили и, присев рядом, принялись поить её водой с ложечки … Скоро им это надоело, и они влили ей в горло целое ведро воды…

Она задохнулась…

Пришёл муж с позабыто юным лицом, взглянул на неё и, улыбаясь, закрыл ей глаза…

…Появились музыканты… Встав у её изголовья, они заиграли на зурне грустную мелодию...

Свекровь тёплыми губами коснулась её холодного лба и на цыпочках, плавно закружилась в танце у кровати...

…Всю усыпанную цветами, её подняли вместе с кроватью и понесли…

Музыканты шли следом… Они спускались по лестнице, а звуки зурны возносились все выше и выше… На этажах распахнулись двери и соседи, плача, приговаривали:

- Бедняжка, умереть бы твоей матери, чтоб не видеть этого дня…

…Она, с трудом подняв с подушки окоченевшую голову, жалобно прошептала:

- И отец, и мама давно умерли… Я - сирота…

…И тут все этажи огласились рыданиями… из дома к небесам вознёсся жалобный стон и растёкся по её мёртвому горлу…

…Кровать с её телом несли по людным улицам, оглашая весь город рыданиями... Из окон домов осыпали её безжизненное тело гирляндами цветов… Гора цветов на кровати росла…  и нести её на плечах становилось все трудней и трудней…

…Дойдя до самого конца и спустив свою ношу на землю, её поволокли куда-то вниз… Оставив её там, в огромной комнате, с белыми потолком и стенами, напоминающей операционную, все разошлись…

Откуда-то сверху на неё смотрели другие люди с завязанными ртами. Посветив ей в лицо, они сказали:

- Больше бояться нечего. Уже все позади. - И показали ей синего ребёнка в белых пелёнках с черными, спокойными глазками.

- У тебя родилась дочь… - сказал кто-то из них.

Ребёнка положили рядом с ней…

Малыш был темно-синего цвета… Он лежал тихо и молча, моргая, глядел в потолок. Затем повернул к ней своё синее лицо и низким, с хрипотцой, голоском спросил:

- Ну?! Как ты?.. – и, не дождавшись ответа, приподнялся, сел, освободив ручонки из пелёнок, подпёр ими подбородок, и стал внимательно смотреть на неё...

- Вижу, плохо, - сказал он, устремив взгляд куда-то вдаль.

- И мне плохо… - закрыв глаза, прошептал он. - Очень плохо… - после чего развернув пелёнки, показал вспоротые животик и грудь... Часть его пульсирующего сердца отдавала чернотой...

Немного погодя, он сунул палец во внутренности и, испачкав его в крови, проткнул им красную часть сердца… затем порвал нить кишок, рассыпая их, как гирлянды, по полу, и тем же пальцем нарисовал на её лбу две полосы… Сделав ещё одну кровавую полосу на щеке, он сказал:

- Кажется, неправильно получилось…

…Вбежали врачи, вытаращили глаза, и, ловко запеленав ребёнка, куда-то унесли.

Вскоре грубый, хриплый голос малыша послышался из соседней комнаты… Захлёбываясь, он твердил:

- Мне плохо… очень плохо… - и рыдал...

От этого плача перед глазами потемнело, она будто провалилась куда-то, теряя сознание… Или умирая?

…Подняв голову, она поняла, что уже какое-то время сидит под огромной яблоней… Ветви яблони сгибались под тяжестью зелёных плодов, с трудом различимых меж густой листвы… ветви дрожали, и яблоки сыпались на землю…

…Это был отец… Примостившись на самой верхушке яблони, он обеими руками тряс ветви, глядя на неё, и улыбался…

Затем, прекратив трясти, почему-то шёпотом сказал:

- А ну давай, лезь сюда, ко мне.

Она забралась на яблоню, как по ступенькам, и села напротив отца...

Отец был в клетчатой рубашке, как на студенческих фотографиях. Голова гладко выбрита, из воротника поношенной рубашки торчала худая шея…

Он сорвал самое большое яблоко, разломил его пополам и, протянув ей половинку, спросил:

- Как ты?..

Она надкусила яблоко, и слезы навернулись на глаза…

Отец подавился кусочком яблока, взглянул на неё запавшими карими глазами…

Она отвернулась, чтобы он не видел её слез.

Отец смотрел на неё, будто издали, помолчал, а затем сказал:

- Плохо. Вижу, что плохо… - и, устремив взгляд вдаль, задумался. - Ты не сможешь без нас, доченька, - продолжил он. – Пойдём со мной… - и, обернувшись, извиваясь, пополз по ветке куда-то вверх...

- Куда?..

- Туда, - ответил отец, махнув рукой вверх. – Все там… - сказал он, и полез дальше по ветке, конец которой терялся в облаках.

- Отец!..

- У?..

- И мама там?..

- Все, все…

…Отец лез все выше и выше, и скоро пропал среди листвы… Время от времени до неё доносился его взволнованный голос:

- И дедушка здесь и тёти…

Отшвырнув недоеденное яблоко и царапая руки и ноги о шершавый ствол, она поползла за отцом…

…Взбираясь по ветке, она все время смотрела вверх, чтобы не упустить из виду отца… Но его уже не было видно... он затерялся где-то там, в вышине…

…Поднимался ветер… Его резкие порывы раскачивали ветку, за которую она держалась…

…Прижавшись всем телом к ветке и дрожа от ужаса, она посмотрела вниз, потом, задрав голову, посмотрела вверх и закричала что было сил:

- Папа-а-а-!!! Возьми меня!!! Я больше не могу!!!

 

 Но отец не ответил, будто не слышал её. Или усилившийся ветер не давал отцу услышать ее?

…Ветка раскачивалась и страшно трещала…

…Следующий порыв ветра оказался сильнее прежних и, оторвав ее, швырнул вниз… Она, зажмурив глаза, с замирающим сердцем, рассекая облака и цепляясь об острые ветви, полетела вниз, и, зацепившись воротником за что-то, повисла в воздухе.

…На её крик неизвестно откуда явилась мама… Стоя под деревом, она хлопала себя по коленям, царапала ногтями лицо и плакала.

- За что эти мучения, люди?!. – причитала она, глядя на неё. - В чем провинился ребёнок?!.

Всхлипывая, она глядела на неё снизу-вверх и ласково просила:

- Спускайся, доченька… Моя хорошая, спускайся. Будь хорошей девочкой, не мучай маму…

…Появился и муж. Он прикатил на трёхколёсном велосипеде, встал возле матери, подбоченился и, тоже глядя вверх, спросил:

- Это ещё что за выходки?!. Ты зачем дурака валяешь?!.

Продолжая висеть, она пожала плечами:

- Почему дурака?!

- Спускайся, тебе говорят!.. – визгливо выкрикнул муж и почему-то покраснел.

…Как ни трепыхалась она в воздухе, как ни вертелась, сорваться с ветки ей не удалось. Обернувшись, она заметила, что та часть платья, которой она зацепилась за ветку, уже пустила листья.

Продолжая висеть, она сцепила руки за спиной и опустила голову, как люди, признающие свою вину.

Тут муж вдруг решил взобраться на дерево, чтобы отцепить её оттуда.

Закатав штанины, он обхватил руками ствол, но смог лишь содрать со ствола сухую кору… Тогда он спрыгнул на землю и, стоя в закатанных до колен брюках, обнажающих худые, волосатые ноги, с оскорблённым видом посмотрел на неё и сказал:

- Да будь же ты человеком!.. – Потом притащил откуда-то большую, ржавую пилу и, с хрустом врезаясь её кривыми зубьями в ствол, сказал:

- Ну, я тебе покажу…

…Кривые, ржавые зубья терзали ствол… У неё заболели руки, онемели ноги, сорвавшись с ветки, она упала на землю, покатилась среди зелёных яблок, обо что-то ударилась и замерла…

  …Муж, отбросив пилу в сторону, подошёл к ней и, наклонившись, они вместе с матерью стали искать её среди яблок… Они вытягивали шеи, прищуривались, внимательно и терпеливо осматривая все яблоки до одного, но так и не смогли найти её.

Муж невидяще посмотрел сначала на неё, потом на яблоки, лежащие рядом, и сказал:

- Как же нам теперь узнать, которая из них она?!.

Пожав плечами и все ещё щуря глаза, мама искала её совершенно в другой кучке… А муж смотрел прямо на неё, но не узнавал и, моргая красными глазами, сказал:

- Ну, хватит. Будь же человеком!

Мать опустилась на колени и, рассматривая яблоки, жалобно попросила:

- Он прав, доченька, будь человеком. Нельзя ведь так.

…Затаив дыхание и уткнувшись носом в землю, она не двигалась.

Муж выпрямился.

- Вот ведь, связались с сумасшедшей! – зло сказал он и большими шагами направился к велосипеду. Сигналя, разбрасывая яблоки в стороны и толкая их друг на друга, он уехал.

Мама сидела в двух шагах от неё и, уставившись на яблоки, жалобно говорила:

- Доченька, хоть бы маму пожалела. Зачем ты так со мной?!. Почему не хочешь стать человеком?!.

…Мать ещё немного постояла так, на коленях, продолжая причитать и плакать, потом поднялась и, обессиленно опустив руки, ушла усталой походкой…

…Она долго лежала в куче яблок… Ветер шелестел листьями у неё над головой… А когда настало утро, пришли дети из детского сада. Они принялись, как одержимые, распихивать яблоки по карманам, за пазухи, надкусывать и бросать их друг в друга…

…Её поднял с земли маленький мальчик с круглой головой. Он повертел её в тёплой ладошке, хлопая черными глазами, понюхал, прижал к щеке, потом, подбрасывая на ладони, понёс в садик…

Он не стал надкусывать её и после обеда, снова вертел в ладони, разглядывал, нюхал, и гладил по щеке…

…Днём дети разделись, легли в постели, и стали с хрустом есть собранные под деревом яблоки.

А мальчик лёг, положив её рядом с подушкой, водил пальцем по её лбу, носу и, глядя удивлёнными глазами, заснул.

От тишины и её потянуло в сон…

…Во сне она опять оказалась на дереве… снова висела на ветке, а на спине у неё прорастали листья… Дерево снова пилили, потом схватили за ствол, сильно тряхнули, а она все качалась, продолжая висеть…

…Она открыла глаза и вскочила…

Зэргелем будила её, тряся за плечо.

- Умерла, что ли?..

…Присев на край кровати, она оглянулась вокруг...

Все дети были одеты и, столпившись вокруг неё, смеялись, указывая на неё пальцами:

- Мёртвая!.. Мёртвая!.. - дразнили они.

Круглоголовый мальчик тоже был среди них. Сунув палец в рот, он недоверчиво смотрел на неё…

…Она сняла со спинки железной кровати шерстяное платье в клетку, продела в ворот онемевшую со сна голову, и сунула руки в рукава:

- Сами вы мёртвые… - огрызнулась она, нашла под тюфяком спрятанные там холодные чулки и, надев их, спустилась с кровати.

…Зэргелем стояла у двери… Обернувшись к детям, она хлопнула в ладоши:

- Строиться. Начинаем зарядку! – и стала подпрыгивать. – Раз-два! Раз-два!..

От прыжков огромный живот воспитательницы подпрыгивал, груди колыхались и бились друг о друга, как большие мячи, а половицы прогибались под её толстыми ногами так, что казалось, разорвутся, как лоскут ткани.

…Уперев ручки в бока, дети подпрыгивали на месте, в такт воспитательницы. Зэргелем прыгала все выше и выше, доставая головой чуть ли не до потолка… От прыжков её волосы растрепались и вздыбились над головой как пушистая шапка, зрачки расширились…

И дети прыгали невероятно высоко и заливались болезненным смехом…

Один круглоголовый мальчик, держа руки на талии, продолжал прыгать маленькими, детскими прыжками. Он скакал на месте, точно воробушек, то и дело поправляя сползающую с левого плеча подтяжку.

Заметив, что мальчик прыгает недостаточно высоко, Зэргелем нахмурилась, остановилась и огромными шагами зашагала к мальчику. Схватив его за плечо, она со злым возмущением на лице вскрикнула:

- Что это за прыжки?!...

…Мальчик побледнел, взглянул на воспитательницу и, собрав последние силёнки, начал подпрыгивать активнее, но выше, как другие дети, прыгнуть не смог.

Заскрежетав зубами, воспитательница вцепилась огромной рукой в его ухо и трижды повернула его вправо, как ключ в замке...

…Мальчик мяукнул от боли…и замолк, потом, упав на четвереньки, заполз в угол между кроватями, сел, обхватив колени, и заплакал, потирая покрасневшее, распухшее ушко…

…Тут не стерпев, она запрыгнула на плечи Зэргелем, впилась зубами ей в ухо и изо всех сил укусила его …

Воспитательница закричала во все горло, но, не сумев вырваться, пустилась с воем метаться по полутёмному коридору детского садика…

…Лишь клещами удалось оторвать её от уха Зэргелем… Теми же клещами ухо воспитательницы осторожно выдернули из её намертво сомкнувшихся зубов… Потом кто-то, кого она не узнала, улыбаясь, подошёл к ней, взял её за руку и, гладя по головке, повёл по детскому саду, дал ей в руки конфету в оранжевой бумажке, открыл входную дверь и так же улыбаясь, выпроводил во двор… Не успела она выйти, как дверь за спиной поспешно закрыли, а с обратной стороны повесили огромный замок.

И тут же в окнах детского сада появились люди… Воспитатели и дети, прильнув бледными лицами к мутным стёклам окон, во все глаза пялились на неё…

И мальчик с круглой головой был среди них… Глядя на неё, он беззвучно плакал…

Она долго стояла перед дверьми садика с конфетой в руках, потом, подумав и догадавшись о чем-то важном, начала всем телом биться о дверь… Сперва она стучала и била кулаками, потом ногами, затем, прыгнув на подоконник, прижалась лицом к окну и заглянула внутрь…

Заметив её, люди по ту сторону стекла испуганно отпрянули… Тогда, спустившись на землю, она пошла одна-одинёшенька по огромному, бескрайнему двору с поднятой головой, громко топая по земле, так, что все кругом задрожало …

…Она шла долго, а двор все не кончался...

Низенькое здание садика осталось далеко позади, его почти уже не было видно…Смеркалось, и сквозь темноту она видела, как, вместе с мраком, двор стал наполняться деревьями, похожими на людей…

…Одни деревья походили на собак, другие -  на слонов... Было много деревьев-верблюдов, они тянули шеи и, мерно покачиваясь, тянулись караваном… С темнотой, деревьев становилось больше… Они кричали, вопили звериными голосами: одно– по-козьи, другое выло, как шакал…

…Позади что-то хрустнуло, будто, кто-то наступил на сухую ветвь…

Не оборачиваясь, она бросилась бежать... Ветви деревьев мешали ей двигаться, били её длинными, острыми листьями, царапали ей лицо и шею, а она все бежала, отбиваясь от цепких ветвей… Но тут, вцепившись ей в руку, ветка одного из высоких деревьев остановила её…

…Дрожа от ужаса, она подняла голову и увидела дедушку... Он держал её за руку и, тряся вторым подбородком, твердил:

- Нет!.. Нет!.. Нет!..

…Дедушка был не один - за ним толпились все те же длиннолицые люди в черных одеждах. Сгибая спину, они все ещё несли тело отца...

- Где папа?.. – спросила она, кривя губы.

Наклонившись к ней, дедушка грозно посмотрел ей в лицо и, ткнув пальцем в свои зрачки, проговорил:

- Вот!..

Она заглянула деду в глаза и увидела в его зрачке крошку-отца: с детским личиком, в курточке кофейного цвета, он сидел в глубине зрачка и печально смотрел на неё…

…Протянувшись ещё немного, процессия остановилась...

…Тело отца опустили посреди дороги… Люди в чёрном, окружавшие его, расступились, и дали ей дорогу…

…Она взобралась на высокий стул, стоящий перед покойником, сцепила руки за спиной, перевела дыхание и …

…Вдруг ярко вспыхнули прожектора, направив лучи ей в лицо...

Прищурившись от света и, чувствуя, как во рту у неё увеличивается язык, она заговорила:

- Африка расположена на экваторе, - произнесла она, и от сказанных слов её прошиб холодный пот…

Причём тут Африка?!... От ужаса потемнело в глазах…

…Она забыла все, что хотела сказать об отце… И не только об отце - она забыла все: кто она, где она…

Единственное, что помнила, это - когда-то увиденная ею в нижней части голубой карты жёлтая, похожая на грушу, Африка…

Люди в чёрном, уставившись на неё, ждали.

Пришлось продолжить:

- Африка богата саваннами… Джунгли находятся именно там…

Закончив речь, она умолкла. Люди зааплодировав, протянули ей увеличенный портрет отца в чёрной раме и сказали:

- Говори.

И она, держа в одной руке портрет отца, а в другой – указку, ткнув указкой в нос отца, сказала:

- Это нос папы.

Все захлопали.

- Это уши.

…Потом сняв её со стула, с портретом в руках понесли перед гробом…

Она шла по переполненным людьми улицам и продолжала говорить:

- Это глаза папы. Это его усы…

Она все говорила, а люди жалобно вздыхали:

- Джан-джан…

Потом, отняв у неё портрет и показывая друг другу, повторяли:

- Это его нос. Это уши.

- Это глаза. Это уши...

Портрет передавали из рук в руки…

Побывавший во множестве рук, портрет измялся, лицо отца испачкалось, нос искривился…

Сунув портрет подмышку, она вернулась домой.

Мама кому-то говорила по телефону:

- Его нет дома. Он умер.

…Она прошла в ванную и, положив портрет в огромный таз, начала мыть его детским мылом. Потом аккуратно выжала его и повесила на верёвку сушиться. Быстро включила утюг, осторожно прогладила и повесила портрет на стену.

…Умытый отец подпирал подбородок рукой. Из рукава выглядывали манжеты, ставшие после стирки и глажки белоснежными…

…Она подошла и понюхала отцовский манжет. От манжет пахло снегом.

Рядом с портретом отца она повесила свой портрет. Затем разыскала портреты дедушки, бабушки, тёть, дядь, прабабушек, прадедушек и развесила их рядом, заполнив всю стену. Затем, раскладывая их по полу, вышла в коридор, открыла входную дверь, раскладывая фотографии по ступенькам, развешивая по стенам, спустилась вниз, разложила фотографии во дворе…

Мама высунулась в окно и со злостью в голосе сказала:

-  Во что ты превратила дом?! Как разбросала все, так и убери!

Собрав оставшиеся фотографии в портфель, она поскакала на одной ноге в школу. Там, сложив их в ряд на доске, и с указкой в руке принялась рассказывать детям:

- Это моя бабушка, это сестры бабушки, это её двоюродный брат, это сын её двоюродного брата…

Она говорила, а учительница ботаники Захра расхаживала между партами, заложив руки за спину и сердито глядя на неё, поправляла:

 - Не сын тёти, а внук…

 - Это мой дедушка, это отец дедушки, это его другой сын…

Вдруг Захра резко повернулась к ней, вытащила из кармана неспелую грушу и, вздернув брови, спросила:

- А это кто?

Дети, указывая пальцами на грушу, в один голос закричали:

- Это она-а-а-а!!!

- Правильно, - сказала учительница и со стуком поставила грушу на стол. – И что теперь надо сделать?.. – спросила она.

Дети хором ответили:

- Положить её на солнце, чтобы созрела!..

- Верно, - сказала Захра и, садясь на своё место, приподняв обеими руками, положила на стол сначала правую, потом левую грудь, поставила на них блюдце и чашку, налила дымящийся чай и, отхлебнув, приказала:

- Уведите!..

Дети набросились на неё, скрутили руки, ноги и, подхватив её, с криком понесли по школьному коридору. Её принесли в кабинет ботаники, полный сухими жучками и растениями, положили на подоконник, и ушли. И она долго пролежала там, наливаясь соком…

…Стемнело. Голоса детей в коридоре смолкли и она, зевнув так, что подбородок упёрся ей в живот, легла на бок.

…Темнота сгущалась, стекло окна задрожало, звеня… Ветер со всклокоченными волосами прильнул прозрачным лицом к окну и долго, тихо воя, смотрел на неё, а потом заплакал… Или это пошёл дождь?!..

…Всю ночь он стучал в окно, разогнал сон, и она, подняв голову, услышала по ту сторону окна, далеко, в возвышенной части города, среди тысяч старых могил, голос свежей могилы…

…Это была мама… Она грустно пела слабым, больным голосом какую-то знакомую мелодию... Иногда её голос прерывался, потом снова тихонько звучал…

Вдруг от воя ветра, или отчего-то ещё, прервав пение, мама начала вертеться в могиле. Задыхаясь и скребя шершавые стены на дне, она билась грузным телом, сотрясая землю. Подоконник начало трясти…

…Забравшись в окно сначала ползком, потом на четвереньках, она спустилась во двор и пошла…

…Дождь лил на её облысевшую голову, а она все шла и шла длинными, узкими улочками, поднимаясь вверх, на городское кладбище …

…Из-под ног послышался крик… Она взглянула вниз, и от ужаса у неё чуть не остановилось сердце: вместо туфель на её ноги были обуты дети… старшая дочь -  на правой ноге, младшая – на левой. Дети кричали, задыхаясь от тесноты.

Присев на ступеньку, она стала стаскивать детей с ног, но сколько ни старалась, снять их так и не удалось - так и пошла, в рыдающих детях…

…Чем ближе, тем отчётливей слышалось шуршание из маминой могилы… Она продолжала царапать ногтями стенки могилы и задыхаться...

…Дойдя до могилы, она остановилась.

Дождь смыл лицо матери, высеченное на надгробном камне, и теперь оттуда смотрела незнакомая, безликая женщина...

Откуда-то из-под земли донёсся слабый голос:

- Плохо мне, очень плохо…

Присев на корточки, она принялась разгребать землю с края могилы… Потом, упав на колени, стала копать обеими руками…

Ветер свирепо выл над ней, дождь лил шипящими осколками…

Ничто не могло остановить её… Она копала и копала… Дойдя до середины, наткнулась на мамины очки с одним треснувшим стеклом, затем нашла шерстяную клетчатую шаль, в которую мама куталась в холодную погоду, затем одну серьгу, мясорубку, несколько пуговиц, цветастую подушечку, туфли, шерстяные чулки, два половника, ручные часы и… больше ничего…

Уставшая, она долго сидела в разрытой ею в человеческий рост могильной яме, сжимая в руке половник…

…Дождь все хлестал по голове, дети рыдали на ногах...

…Голос матери доносился откуда-то из глубины… Она издала последний стон и умолкла…

Немного спустя, из глубины послышался шёпот…

Она легла, прижав ухо к земле…

Земля была тёплой и мягкой… У самого её уха слышалось:

- ...люблю тебя… очень-очень…

Уткнувшись лицом в землю и плача, она повторяла:

- Не могу я без тебя, мама, так тоскливо, возьми меня к себе…

…Внутри было тихо… Мать затаила дыхание, словно прислушивалась к ней...

…Встав на колени, она вновь принялась копать онемевшими руками…

…Дождь, не переставая, лил холодными струями, будто из ведра…

…Кажется, начинало светать... Могиле не было ни конца, ни края...

…Подняв голову, она взглянула вверх.

По краям могилы толпились люди в чёрном… Наклонившись, они молча смотрели на неё…

…Стоя на коленях на дне могилы, она хрипло позвала:

- Помогите, люди!..

…Люди долго смотрели на неё сверху невидимыми из темноты лицами, потом, что-то невнятно пробормотав друг другу, пропали…

Некоторое время слышались их шлёпающие по грязи шаги, потом все стихло…

…И снова послышался мамин шёпот… Она опять что-то шептала из-под земли…

Прижавшись ухом к земле и затаив дыхание, она стала слушать…

- Тебя хочу… - говорил мамин шёпот, - подойди ближе…

Она упала безжизненным телом на землю, прислушиваясь кприближающемуся голосу мамы…

- Знаю, что мучаю тебя, но обещаю больше не делать этого, - шептала мать.

…После этих слов загремел гром, осветив все вокруг, и вместе с молнией мысль сверкнула в её мозгу - она поняла, кто шептал ей до сих пор…

…Обернувшись, с ненавистью посмотрела на лежащего рядом мужа…

Муж протянул к ней руки и сказал:

- Прости меня… -  и вновь сверкнула молния… В темноте ночи глаза мужа вспыхнули болезненным блеском и, сверкая глазами, он огромной змеёй подполз к ней и обвился вокруг…

…Ей было душно в его объятиях…

…Где-то внизу, под землёй, раскачивая кровать, извивалась мама…

…Ветер смотрел на неё сквозь стекла окна прозрачными от слез глазами…

…Она вскинула взгляд к чёрному потолку, моля:

- Забери меня, господи!..

…Вспыхнул свет…

…Люди, сидящие в первом ряду, обернулись к ней с посеревшими от злобы лицами и в один голос сказали:

- Стыдно.

…Она, покраснев, встала и, опустив голову, принялась чистить ногти от забившейся под них земли…

- Что вы скажете на подобную невоспитанность?

Это произнесла круглолицая женщина со спадающей на лоб густой чёлкой. Она говорила, качая головой, и с презрением оглядывала её с ног до головы.

- И сама вроде женщина...

- Пожалуйте на сцену!.. – раздались голоса из зала.

Пройдя меж рядами, она вышла на сцену.

- Ну, давайте начнём.

Это сказал полный мужчина в очках, сидевший в первом ряду.

Покрывшись от волнения холодным потом, она сняла рубашку…

Зал ахнул:

- Какой позор! - послышались возмущённые голоса…

- А что это такое, по-вашему? – спросил кто-то тихонько сзади.

- Разве бывают такие длинные ноги?.. – сказал кто-то и ухмыльнулся.

Женщина с чёлкой вскочила, поправила пиджак и, откинув волосы со лба, сказала:

- Таких вот на кострах и сжигали!.. Чтобы послужило уроком для будущих поколений!.. – и, стуча каблуками по полу так, что задрожали стены, вышла из зала.

Люди, укоризненно качая головами, стали выкрикивать из зала:

- Стыдно!

- Сжигать таких надо, на кострах! – и, покидая свои места, уходили.

…Чувствуя, как спазм сжимает ей горло, она сорвала с левой ноги туфлю и швырнула вслед уходящим…

…Туфля попала в худого, лысого мужчину, идущего позади других, и повалила его набок... Падая, он толкнул соседа, а тот - другого, другой – третьего, и так эти коротконогие людишки складно повалились в ряд, будто костяшки домино…

…Откуда-то появился старый, усатый охранник… Аккуратно собрав в коробку черные костяшки домино, спрятал её в карман протёртого тулупа и, посмотрев на неё, покашливая, сказал:

- Звонила мама. Говорит, дети капризничают. Иди домой, детка...

…И ещё долго звучало эхо шагов сторожа, шаркающего истрёпанными, пыльными башмаками в безлюдном, полутёмном коридоре, пока все окончательно не стихло.

 

___________________________

5 тендир – печь-жаровня

 

1990